Страница 96 из 300
На улице подморозило, запекшееся, малиново-мясистое небо надвигалось на видный издалека храм. Под серыми сводами было прохладно, Женю удивило траурное убранство на главной большой иконе, обилие черного на маленьком возвышении, Женя не знала, что оно называется аналоем («и вспомнил я тебя пред аналоем…»
[6]
[А. Блок.]
). Это придавало скорбную торжественность слиянию с Тем, кто смотрел на них, сирых, с витража высокого купола. На верхнем ярусе пел хор.
– Хорошо поют… – только и вымолвила Женя.
Видя, как она недоуменно разглядывает черное убранство, бабушка тихо сказала ей на ухо:
– Это потому что Великий пост.
– А что это – пост?
– Когда нельзя есть мясо, молочное.
– Так у нас почти всегда пост.
Несмотря на воскресную службу, большой просторный храм лишь наполовину был заполнен – бедно, не по-зимнему одетыми старухами в темных платках, молчаливыми полуграмотными, как раз теми, благодаря кому в лихолетье выстояла, не сошла на нет наша церковь.
Они с бабушкой пришли уже к концу службы, когда не больно-то голосистый хор воздавал благодарение за вкушение Святых Даров. Как легко старушки преклоняли колени и мгновенно вставали, словно играли в только им понятную игру. Женя тоже хотела плюхнуться на влажный узорчатый пол, но бабушка удержала ее. «Ей бы – самой с колен не вставать, вымолить для меня судьбу не такую безрадостную, полегче», – думала Женя сейчас, через столько лет, во мгле пустыря, где вымерло все живое, среди ледяных теней. Тогда она могла не понять, а лишь почувствовать, что бабушка может заботиться о ней, но не может быть наставником. Как, скажем, в Тибете, где с рожденья ребенку, даже из бедняков, а таких там большинство, дается наставник, ведущий его по жизни. Вера метафорична (Бог поможет), развернутая метафора, сколько в ней утреннего и закатного света; дрожь пробирает деревья в предвкушении весны, сколько истинной, жаркой красоты.
Потом из алтаря вышел еще не старый поп с увесистым крестом, и все стали подходить, прикладываться к сусальному золоту.
– Не пойдешь! Ты пионерка. – Бабушка с силой схватила ее за локоть, но Женя вырвалась, поцеловала крест, а пухлую руку батюшки – постеснялась. – Стыдно ведь, – отчитывала ее бабушка по дороге домой, – небо за это время поднялось, стало дымно-голубым, – а если кто из школы тебя там видел?
Но даже тонкий свечной огарок, доставшийся ей от службы, всё в храме завораживало – загадкой, необыкновенностью, ничего общего с понурым хождением в школу, а позже, она знала, догадывалась – на работу.
– Видели – значит, сами ходят, – нашлась, что ответить Женя. – Я не боюсь. – И добавила уж совсем решительно: – Я не атеистка.
– А кто же ты? – строго удивилась Надежда Николаевна.
– Не знаю.
– Но ты же не веришь в Бога? – спросила она настойчиво.
– Я хочу в него верить. – Бабушка пожала плечами, совсем как отец. – Я хочу учиться на священника, – вдруг изрекла Женя, хрустя по снегу валенками.
Бабушка остановилась как вкопанная, покрутила пальцем у виска.
– Это же надо такую чушь вообразить! Где такое видано? Да женщин даже в алтарь не пускают. Не знала? Так вот я тебе говорю. В попы идут только юноши, мозгами повернутые. Слышишь? Сейчас не старые времена. Человек может стать кем угодно – летчиком, врачом, научным работником, как тетя Вера.
Женя обиженно молчала: «Почему на свете так все несправедливо устроено?» Женя не ведала, что в двадцать первом веке женщине будет позволено учиться на доктора богословия.
Бабушка выпустила Женю в жизнь некрещеной, как невзрачную птицу с плюхающими крыльями. Без высшей охраны. У бабушки жизнь все отняла – муж, умерший в тридцать лет, ссылка, – оставила ей советский кукиш.
В один из своих приходов к тете Оле, каждый выходной приезжать не получалось, в их захудалый флигель, Женя стала свидетельницей отвратительной сцены. Оля, как бесшумная тень, скользила по чистой, прибранной комнате, из которой еще не вполне выветрился запах дуста; Женя удивилась, что может быть строго, но уютно. Они привезли ей продукты – сыр, масло, муку, Оля замахала руками:
– Ну что вы, ей-богу! Маруся мне все привозит, приезжает, убирается.
Женя улыбнулась, вспомнила черноглазого профессора физкультуры, чьим гостеприимством они пользовались, приехав из Казахстана.
– А клопы докучают? – напрямик спросила Надежда Николаевна.
– Пустяки, Надя, если один-два попадаются, это не беда, о чем тут говорить.
Они пили чай с «раковыми шейками», с карамелью, когда в дверь резко постучали. В комнату, как ураган, ворвалась Луша, соседка снизу, в рваной кофте и стоптанных тапочках на босу ногу.
– У меня украли облигации! – начала она орать с порога. – Вчера только были, а сегодня нет. Сперли!
– Что ты хочешь этим сказать? – Наливаясь краской гнева, поднялась со стула Надежда Николаевна.
– А то и говорю! Вас, Надежда Николаевна, я знаю, а вот она, – Луша ткнула в Олю пальцем с нечистым ногтем, – нам чужая! Уехали – скатертью дорога. Нет, приезжают, навещают.
– Ей-то что?! – возмутилась Женя нелепостью, чудовищностью обвинения.
– А ты вообще заткнись, безотцовщина! – Всех оскорбила.
– Разъяренная бабушка подошла к Луше вплотную.
– Что, Ольга Михайловна, кристально честный человек, добрый, она сорок лет в больнице проработала, полезет к тебе за какими-то бумажками? И не стыдно такое наклепать?
– Мне ее доброта на хрен не нужна. Добренькие нашлись! Я в милицию пойду. Сами лучше по-хорошему верните!
– Уймитесь, уймитесь, – мягко выпроваживала ее Оля, какую глупость вы говорите. Мне жить-то осталось… с гулькин нос.
– Нос мы тебе прищемим! – орала Луша уже в коридоре. – Есть свидетели, ты ведро выносила.
– Какие еще, к черту, свидетели? – Удрученно развела руками Надежда Николаевна. – Обычная, элементарная зависть, что мы переехали в лучшие условия, она уже всё вынюхала, в домоуправлении.
Вечер явно был испорчен. Надежда Николаевна как могла увещевала, успокаивала Олю – что с этой лярвы возьмешь, то истопник у нее, то плотник, водку пьют. Кто-нибудь из них и взял. Но тетя Оля не больно-то расстраивалась; похоже, ей было почти безразлично.
– Плохо, что все это при Жене. Почему девочка должна слушать мат, всякую гадость?
Из старинного Олиного секретера на них смотрело с фото лицо тети Веры, с толстой косой, и они вместе, соединенные наклоном головы, снятые в какой-то далекий, счастливый год.