Долгая жизнь камикадзе

15

Приближался Новый год, виртуальный сменщик, застревающий в сугробах, но неизменно не опаздывающий, подменяющий числа на календарных листках, верный слуга Большого Числа, отмеренного Земле. Неизбежно приближался… Казалось, он вынырнет из тумана на пустыре, где безнадежно блуждала Женя, где слабо маячила ее душа. Человек топчется на одном месте, а ему чудится, что он исправный пешеход или даже бегун на длинные дистанции.

Простые люди, которых называют солью земли, населявшие флигельки в Женином дворе, не очень-то готовились к предстоящему событию не только из-за послевоенной бедности, они не собираются за праздничным столом просто так, друзей-подруг у них нет, есть сватьи, кумовья, крестные, святое для них – выпить на поминках, крестинах, свадьбах, и сиротский Новый год, который недавно опять стали отмечать, не так уж тешил, радовал их, не охочих на выдумку. Это такие, как они, Женя вспомнила, с кривенькой усмешкой, фальшиво печалясь, а на самом деле злобствуя, в электричке, когда состав резко дернуло и выяснилось, что попала под колеса девушка и ей отрезало ногу, говорили: «Уж лучше бы насмерть, совсем с концами. Кому она без ноги нужна?» Для них непреложно есть только свои, а чужие пусть сгинут, исчезнут с лица земли.

На пустыре Женя увидела щучью ухмылку Клавдии – это они, глазастые, цепкие, хваткие, многорукие «шивы», роются в магазинных ящиках, подметают всё так, что остается только гнилой лук, шелуха, скользкая картошка, сморщенная морковная гниль. Сколько им ни выноси, через полчаса всё подомнут.

Портниха с первого этажа, опростившаяся бывшая заводчица королевских пуделей (сейчас и мосек не покупали!), неодобрительно смотрела вслед Надежде Николаевне, принесшей заиндевелую елку, которую ей продал какой-то рябой мужик у дровяного склада.

31 декабря между ними троими – бабушкой, Тамарой и Женей – наступило зыбкое перемирие. Мать делала винегрет, бабушка испекла на примусе хрустящие коржи для «наполеона», пропитала их кремом и сабайоном, чем-то липким, крепким, сладким, вроде гоголя-моголя. Женя все обнималась с елкой, пока ее не укрепили на деревянной крестовине, нанизывала на тонкую веревочку флажки, вырезанные из приложения к «Мурзилке», вешала на мягко покалывающие ветки картонных солдатиков, ватные слюдяные яблочки, карамельки на ниточках. Непонятно, как это богатство уцелело во время эвакуации. Вечером бабушка зажгла на ветках тоненькие свечки, в жестяных лапках. На верхушке елки отсутствовала звезда, как бы намекая недогадливой, счастливой Жене, что не будет у нее путеводной звезды, одни осколки…

Из радио доносился бой курантов. Впервые Жене разрешили так поздно не спать. Они сидели рядком за праздничным столом, у елки. Непьющая Тамара разомлела от желтоватого пива, бабушка выпила наливки, а потом опрокинула рюмку водочки; Женя сидела перед стаканом с ситро и не знала, какое ей загадать желание. Наверное, чтоб не ссорились в ее семье и чтоб папа приходил почаще. Женя украдкой прижималась к бабушке (она простила ей экзекуцию), душа больше не саднила, она чувствовала, как сильно любит ее и к матери тоже хорошо относится. Она у нее ничего, терпимая, только нервы все наружу, кричит без повода.

Бабушка рассказывала, как встречали

раньше

даже не Новый год, а Рождество в ее семье, где было восемь детей, а теперь осталась одна сестра, да и та разбита параличом.

Но подлинную елку, праздник, который невозможно забыть, устроили ей тети, пригласившие их к себе, Женю, Тамару и Надежду Николаевну, вскоре после Нового года.

В полукруглой комнате стояла красавица-елка; на зеленых пахучих ветвях были развешаны старинные игрушки: рыцари в треугольных шляпах, гвардейцы в мундирах, на лошадях, принцессы в золоченых платьях, настоящие гирлянды. Под елкой, рядом с маленьким Дедом Морозом, сидел купленный ей плюшевый мишка, лежала хлопушка с конфетами. На белых флажках, украшавших широкую грудь Мишки, красиво было написано заглавными буквами: «ХОТЬ МЫ ТЕТЯМИ ЗОВЕМСЯ, ВСЕ Ж МЫ БАБУШКИ ТЕБЕ». Медвежонок совсем живой, с лукавыми бусинками глаз, Жене даже не верилось, что это подарок ей… Она прижала мишку к груди, а тетя Вера, в длинном вышитом платье, открыла крышку пианино, виноградные кисти рук легли на клавиши, и комната наполнилась дивными аккордами. Женя не представляла, что может быть такая музыка. Вальс Шопена нежно и грустно улыбался жизни, являя свое превосходство над ней. Вальс уносил Женю в медовые поля, она блаженно лежала в солнечной лагуне, запрокинув голову, боясь пошелохнуться, а на лицо садились бабочки с кружевными прозрачными крыльями. Потом тетя заиграла «Елку» Ребикова. Мелодичную, но слишком простую для Жени, ее рассеянный, восхищенный взгляд скользил по стенам; охотник с гобелена подмигнул ей, а дальше, в нише, она увидела старую фотографию в овальной рамке: тети Оля и Вера, с тугими длинными косами, в строгих белых блузках, а посередке юноша, почти мальчик, она знала, что это ее дедушка, дедушка Саша, которого ей уже никогда не увидеть. От этого становилось чуть-чуть грустно, но грусть была приятная, легкая – что дед не сидит среди них за столом, такой же молодой, как на снимке. Потом она заметила еще одно фото: тети, уже немолодые, сидели вместе с третьей сестрой, тоже умершей, маленькой горбуньей Ниной; по сути, она ничем не отличалась от них, такое, казалось, царило между ними тепло и понимание. Без тени свар, выжигающих душу истерик.

Со свечей, в больших бронзовых подсвечниках, неслышно капал стеарин, свечи горели едва ли не ярче потолочной лампочки под абажуром. Тетя Оля, приодетая в полосатую вязаную кофту, внесла с кухни серебряный поднос, на нем, как диковинный цветок, благоухал корицей штрудель с яблочным вареньем, круглились домашние пирожные – картошка из какао.

На столе была сочная американская тушенка из жестяных банок, взрослые пили глинтвейн из толстых кружек. Облако тепла, аромат сдобного теста обвивали Женю на мгновение, чтобы потом, на пустыре, растаять в плотном флере забвения.