Страница 274 из 300
Да, бабушка, не понявшая, чего ей стоила потеря Кости, ошиблась, с уверенностью повторяя из раза в раз день ото дня своей истончающейся жизни жесткие беспощадные слова, обращенные к внучке: «Ты покатишься вниз». Нет, не покатилась. А ты не бойся ни волка серого, ни Джойса смелого. Женя ощущала себя на палубе корабля, вышедшего в открытое море. Казалось, Господь еще сам не знал, что с ней делать, куда определить. Ее диковинные фантазии, пучки выхваченных с пыльных страниц аксиом могли бы вызвать насмешку Высшего разума. И сейчас – ледяное шествие, истерзавший ее пустырь, завязь будущего, случившегося в прошлом… В конце двадцатого века появилась гипотеза, что мозг не принадлежит человеку, тот просто по мере сил распоряжается им, как вкладом в банке, а после смерти эта субстанция, серое вещество в костяной колбе, возвращается туда, откуда прибыло, подтверждая космическую версию нашего происхождения, пристальный пригляд, автоматический контроль. Говоря проще, Бог дал, Бог и взял.
Женин диплом условно был посвящен истории прикладного искусства. Конечно, спорно было считать скульптурные фигурки древних народов прикладным искусством. Но во времена Гильгамеша другой скульптуры просто не было.
От глиняных орнаментов, украшавших жилища шумеров и египтян, амфор, раскрашенных ваз, настенных мозаик, от истлевших ковров, укрывавших мумии, можно было совершить головокружительный полет в раннюю античность с ее лукавыми богами, пылкими героями язычества, от которых голова шла кругом. Великолепие античного действа, монументальные хоры под колоннадами, словно уходящими в небо. Храмовая и домашняя утварь, богатые украшения, панно и гобелены, Пенелопа с прялкой – разве это все не прикладное искусство, от которого клубок золотых нитей катится в Средневековье и в новейшие времена (прикладное не значит вторичное). Из всего этого Женя намеревалась вывести теорию о том, что декоративное, зачастую безымянное, вдохновляло и даже породило искусство крупных форм, всегда было неизменно ближе к людям, чем картины и статуи, доступные лишь избранным, что именно оно согревало людские души, обнаруживая таланты целых народов.
Защита была назначена на конец апреля. За несколько дней, с замирающим сердцем она позвонила Косте, чтобы пригласить его. Казалось, он не было особенно удивлен звонком, спросил о теме диплома, разговаривал приветливо, но односложно, не распространялся о себе, не расспрашивал ее, сказал, что, если сможет, придет и, похоже, затянувшись сигаретой, в конце произнес: «Ты молодец, я горжусь тобой». Сердце подпрыгнуло лягушонком в Жениной груди, екнуло почти бесполезным ожиданием. Костя не пришел, не появился, Женя не особенно-то и ждала, зато пришли Виктор Сергеевич с Василисой. С натянутыми улыбками они сидели в маленькой университетской аудитории на Моховой. Пока, окунаясь в себя, как в Марианскую впадину, Женя слегка вибрирующим голосом зачитывала реферат, над Румянцевским домом, летала прялка Пенелопы, шумерская клинопись рябила на Кремлевских стенах, Зиккурат словно чего-то ожидал, хотя многое с ним уже свершилось, – над болотистыми холмами, где жили арии, предки славян,
буря мглою небо кроет,
сокрушающая мгла минувшей войны (геноцид коренного населения), и все это история, огромная и безропотная. Из маленькой каптерки большой раздевалки в аудиторию пробралась непородистая, но аккуратная кошка, в сером шерстяном, с расплывающимся белым пятном на груди, похожая на гувернантку и так мало, одним своим кошачьим родом, – на мглистого Безымянку Жениного детства, присела, слушала.
Когда декан, не старый еще мужчина, с залысинами в рыжеватых волосах, сказал, что не ждал такого самобытного анализа, глубины и масштаба и с чистой совестью намерен рекомендовать Евгению Юргину в аспирантуру, Женя взволнованно, но четко ощутила, что, несмотря ни на что, жила не зря. С гранатовым румянцем на щеках, в сшитом к защите черном элегантном платье, – жаль, что Костя ее не видит.
Потом, в маленьком неуютном кафе на Герцена, ее начальница, в коричневых тонах, которые ей очень шли, поджарая, с выразительными золотистыми глазами стареющей таксы, разомлевшая от коньячка, приблизилась к ней и тихо сказала:
– Я понимаю, это твое будущее, аспирантура – но мне будет так тебя не хватать, может, подумай, лет через пять я уйду, сделаю о тебе представление в Союз художников…
– Ну что вы, Софья Петровна, – встрепенулась Женя, – я и не хочу, наука как профессия меня не интересует, карьера тоже, я редактор, немного журналист, мне очень хорошо с вами…
Софья поцеловала ее как родную.
– А теперь я предлагаю, – по советскому обыкновению постучала вилкой о бокал, – я хочу сказать тост за тех двоих, бесконечно преданных искусству людей, которые так много дали Евгении Анатольевне, помогли ей опериться. – Она чокнулась с Виктором и Василисой.
«Тоже, птенчика нашла, – подумала Женя, – скорее, я ворона…» Белая ворона, чокнулась с ними, сказала дежурные слова благодарности, она давно уже не чувствовала своей вины перед ними, время не лечит, а размывает все до основания, оставляя меленький, не особенно чистый ручеек.
– Приходи к нам, совсем нас забыла, – неожиданно сказала Василиса, возможно, она знала о них с Виктором, но держалась.
А Женя подумала об их поколении, о тех, кого двадцать лет спустя будут идеализировать, называть шестидесятниками. Жене вспомнились разговоры на Пречистенке, натянутые, подогретые желанием уехать из этой недоброй, плебейской страны. А те, что разглагольствовали, они сделали что-нибудь, чтобы жизнь переменилась? Кто пытался, делал – в ссылке или маются по в психушкам.