Страница 269 из 300
– Да я вижу. Ну давай, как говорится, помянем. – Оказывается, у отца была еще авоська, где болталась бутылка водки, завернутая в газету, кусок колбасы, сыр. «На цветы не было, любимой учительнице», – мелькнуло в голове у Жени, но она промолчала, не спросила. – Вот принес помянуть, – отец по-свойски нарезал на клеенке хлеб, колбасу перед онемевшей Женей. Достал из буфета стеклянные стопки. – Помянем, – он опрокинул рюмку, смачно закурил. Женя представила, как водка растекается по его розовому горлу. – Ты выпей как следует, – велел он дочери, она только пригубила. Налил себе снова, затянулся вонючим «Беломором». – С кофром ты, конечно, ой как сдурила, разве такие вещи выкидывают? У тебя теперь пустой угол, – он показал бледной рукой на сыроватые обои. – Что поделаешь, срубивши голову, по волосам не плачут.
– Скажи, – спросила Женя с последней надеждой, понимая, что ее вопрос глуп, почти абсурден, – а могло такое быть, что она не нарочно перебрала, не рассчитала дозу?
– Конечно, могло, у нее же, у бабушки твоей, – зачем-то уточнил он, – в последнее время мозги поплыли.
– Да? – Женя благодарно сжала ему кисть руки (она ему этого не забудет).
– Нормальный человек не покончит с собой, не заложено это в нем. Надо жить, как придется. Хоть и скитался я без крыши над головой… – Женя взглянула на него вопросительно. – Да, да, а ты не знала? – запальчиво спросил отец, – все из-за них, из-за матери и бабки твоей. Не хотели принимать фронтовика израненного: раз развелись, катись отсюда. Это кому сказать, не поверят. – Женя тоже не особенно верила. – Человек, прошедший фронт, никогда над собой такое не сотворит, он жизнь ценит… – Анатолий Алексеевич впал в свое обычное пьяное красноречие. – Ей, бабушке твоей, надо было найти с тобой общий язык, она не сумела.
– Но тебе сколько лет? А ей за семьдесят было, – попыталась возразить дочь.
– Что, сомневаешься? Ну-ну. Это потому, что ты их закваски, их ребенок, а я кто был, а меня кем сделали? Приходящим папашей. – Он снова задымил. – Что в свидетельстве о смерти написано, какая причина? – Острая сердечная недостаточность, – запинаясь, произнесла Женя. – Может, плохого и не будет, – уклончиво сказал отец. – Давай помянем, и не пей, как цыпленок!
«Помянем» раздавалось то и дело, в поллитровке оставалось уже меньше четверти, по всему было видно, что отец хочет нарезаться, а что? – имеет право, и Любовь ему ничего не скажет.
– Ты теперь знай, – он раскраснелся, как рак, закуски было явно мало, – менторски повторил он, – у тебя теперь отдельная комната, от-дель-ная! Ради этого бабушка, царствие ей небесное, согласилась на мышей и тараканов, и от тебя самой теперь зависит, как ты устроишь свою жизнь. Замуж, конечно, надо выйти, но не спеши с этим, получше изучи человека, чтоб потом не вышло сама знаешь чего, – закончил он значительно. «“Изучи!” Какую банальщину он всегда несет», – поморщилась Женя, но опьяневший отец не различал нюансов. – У тебя прекрасная, интересная работа, можно только мечтать о такой, – продолжал он, – себе хозяйка, приходишь в свой журнал к двенадцати часам, один день – библиотечный, не то что я каждый день в шесть встаю – и на завод.
– Устройся куда-нибудь в другое место.
– Куда это я устроюсь? – сердито спросил Анатолий Алексеевич, – мне до пенсии всего ничего, с гулькин нос остается.
– Ты сам так решил… – пробормотала дочь.
– Ничего я не решал! – Он ударил жестким кулаком по столу. – Так получилось. Я с войны пришел без специальности, вот и вкалываю технологом.
Разговор явно перетекал в ненужное русло, и Женя, выпившая по настоянию отца две рюмки водки, тоже поплыла, только и ждала, когда он уйдет. Бабушкина тетрадь все это время лежала рядом на столе, словно слушая их, обозначая свое невидимое присутствие своей хозяйки в комнате.