Страница 253 из 300
Там ее ждала похожая на артистку армянка средних лет, с тугим пучком на затылке, в небесно-голубом хирургическом костюме из тонкого полотна. Накрытое простыней гинекологическое кресло, инструменты под стерильной салфеткой не пугали своей стальной жестокостью – может быть, из-за ровного солнечного света, падавшего в комнату, или приветливой дамы-врача, говорившей с мягким певучим акцентом. Она задала Жене несколько дежурных вопросов, якобы не заметив конверта с деньгами, оставленного на тумбочке у входа. Как умело, бережно она проводила осмотр, щупала ее, приходило в голову, что и операция будет такой же безболезненной, чуть ли не приятной.
– Да, шесть недель, – певуче произнесла армянка, укутала чем-то белоснежным каждую ее ногу по отдельности, она уже была в чистом пластиковом фартуке, непрозрачном, скрывающем, что под ним. – Ну что, начнем?
Как будто она могла ей предложить что-то иное. Или это был не пустой вопрос, а позволение в последний момент передумать, отказаться. Врач сделала Жене легкое обезболивание, снявшее внутреннее напряжение. Потом, скосив глаза, Женя увидела, как что-то слабо плюхнулось из нее мертвой рыбкой в кювету, словно не имевшее никакого отношения к той дождливой ночи, было личинкой, субъектом безликой эволюции.
– Ну всё, всё, – стараясь не глядеть в ее белое, как известь, лицо, сказала гинеколог с роскошным пучком.
Медсестра услужливо взяла Женю под локти, переложила на белую медицинскую кушетку.
Тяжесть внизу живота быстро прошла, осталась только общая слабость. Ее никто не торопил, но Женя знала, поняла по выразительному молчанию сестры и врача, что нежелательно, чтобы она здесь задерживалась.
– Как вы себя чувствуете? – вкрадчиво спросили ее.
– Нормально, хорошо.
– Вот попейте эти порошки, для быстрого заживления, – врач протянула ей листок рецепта.
Больше незачем было здесь оставаться, тянуть время. В удовлетворительном состоянии Женя обулась, привела себя в порядок у зеркала.
– Спасибо, – произнесла сквозь зубы.
Никакого искреннего беспокойства, предложения позвонить, если что, не последовало, по определению осложнений не должно быть, и точка.
Женя не ожидала, что легко спустится по лестнице, откроет массивную дверь с медным львом, держащим в зубах кольцо. В последний раз окинет взглядом, словно сделанный из сталактитов маленький замок, чтобы постараться забыть его навсегда. «Если бы тети знали, – холодным эхом прокатилось в груди, – до чего я дойду, в какую ямину кану!»
Нет, она не будет останавливать такси, в кошельке мыши нагадили, вся выложилась на врачиху. Как-нибудь доберется, Пятницкая, как трудовая мозоль, тупо поблескивала асфальтом. На остановке, задрав голову, посмотрела на серо-красное здание Первой Образцовой типографии, где когда-то корпела бабушка над слепыми гранками, пахнущими свинцом оттисками. Как внучка каждый вечер боялась, что начнется атомная война (американцы сбросят на Москву атомную бомбу). А что с ней станется, с типографией, еще простоит сто лет…
Женя села в красный, похожий на вымпел стахановца, дребезжащий трамвай и покатила на Балчуг.
Дома росло снежным комом – опять то же самое, что воцарилось, казалось, навсегда.
– Что это такое, что с тобой? – как бы невзначай спросила Надежда Николаевна, окидывая тяжелым взглядом красные пятна на простыне.
– Месячные, – тоже невзначай соврала Женя и повернулась к стене; придя, она сразу легла, на нее навалилась слабость.
– А то я не понимаю! У тебя кровотечение, моя милая! – с ненавистью отчеканила она. И хочешь меня обмануть! Тонкая, противная краска, как и в прошлый раз, проступила у нее на щеках. – Мне тебя не капельки не жалко. Я не могу до тебя достучаться, так может, на собственной шкуре поймешь? – Женя вздрогнула, бабушка разговаривала с ней, как с чужой: – Как делать аборт, да еще подпольный… Тебе, оказывается, ничего не стоит убить собственного ребенка. Не будет у тебя детей, ты все для этого делаешь, не встретишь хорошего человека. Ты не выйдешь замуж, – выкинула она последний козырь, – так и пойдешь по рукам. Раз сделала, и пошло-поехало, понравилось. Что ты закрылась с головой? Неприятно меня слушать?
Женя тоже остервенела.
– Какое тебе дело? – Она скинула одеяло. – Какого – хорошего? Кого я приведу сюда? В эту крысиную нору? Ты, ты испортила мне всю жизнь, – распаляла она себя. – Нечего было сюда переезжать, мне бы упереться рогом. В четырнадцать лет разве я понимала, на что иду…
– Неблагодарная! – Бабушка вышагивала по комнате, закусив беломорину. – Я хотела, чтобы у тебя была отдельная комната, своя.
– Какая своя? – Женя тоже закурила. – С тобой? – Я не вечная, мне жить совершенно не хочется. Вчера стою в метро, на краю платформы, думаю: страшно броситься, трудно преодолеть страх.
Женя испугалась.
– Ты что такое говоришь?! Выбрось из головы! Она встала с дивана, прижала седую бабушкину голову, подстриженную под горшок, к своей выцветшей майке. – Ну хватит, ну не надо, успокаивала она старуху.
– Пообещай, пообещай мне, что будешь ночевать дома, не обманывать меня, обдумаешь свою жизнь.
«С ней нужно ангельское терпение», – а сама гладила ее по спине, успокаивала:
– Хорошо, хорошо, давай поговорим.
Надежда Николаевна села против нее, положила ей на колени руки, похожие на узловатые ветки.
– Женечка, пойми, – увещевала она внучку, – ты еще совсем молодая, у тебя всё впереди, ну не повезло, Костя с тобой плохо обошелся.
– Не тронь его! – встрепенулась Женя.
– Разве я что-то не так говорю? Но не стоит падать духом, будет еще много, много хорошего на твоем веку, вот увидишь (вспомнишь меня). Только надо измениться самой. Нельзя быть такой доступной, ты должна выбирать, идти по жизни с высоко поднятой головой…
Женя поморщилась, опять эти прописные истины, пустая риторика.
– Оставь! Я лучше посплю, приду в себя.
– Почему оставь? Ты стала грубой, нечуткой, когда с тобой добром говорят, не понимаешь. Ничего не осталось от тебя прежней.
– Ласковой козочки, пай-девочки, да?