Долгая жизнь камикадзе

– Да, помоталась я, то в Никарагуа, то в Мексике, теперь в Москве засела уже окончательно. Предки мне хату купили на Хорошевке. – У Жени мелькнуло в голове, что находящиеся в загранкомандировке родители не берут с собой таких великовозрастных детишек, и, словно почувствовав ее удивление, Лера затараторила в трубку: – Ты сегодня что делаешь? Ничего? Так заваливайся, посмотришь, как я живу. Приедешь?

Женя сказала – да.

– Явилась – не запылилась, – пробурчала слышавшая разговор бабушка. – Ох, не жду я от нее хорошего, она мне никогда не нравилась.

– А кто тебя спрашивает? – вздрючилась Женя, вот и сиди с бабуськами, а у меня своя голова на плечах.

– Ну-ну.

Лерин звонок всколыхнул в Жене целую бурю воспоминаний – веселых и не очень, грустных и смешных. Ей не терпелось взглянуть на Леру, какой она стала? Ведь прошел не год-два, целых шесть лет натикало. Добравшись до места, она достала бумажку с адресом. По всему, Лерины родители не слишком-то расщедрились. Она обитала в угловом доме, в хрущевке, на третьем этаже. Было пять часов вечера, но Лера встретила ее заспанная с наспех начесанными рыжими волосами, в спадающих брюках и тапочках, она похудела, осунулась, у тонкого рта прорезались первые морщинки.

– Женька, ты цветешь! – Подруги обнялись, и хозяйка провела ее в темноватую комнату маленькой двушки. Бросалась в глаза пыль, запущенность, везде валялись буклеты, с кресла свисали колготки, на журнальном столике стояла чашка с недопитым кофе, пожухлый цветок в горшке, на стенах богемной берлоги красовались аляповатые музыкальные афиши, случайные размазанные рисунки, приколотые к обоям кнопками. Житейская неустроенность, а она была налицо, сближает, но Женя не смогла назвать ее Валеркой, прежнее прикольное имя застряло бы в горле. «Вот неряха!» Казалось, почти ничего не осталось от прежней Леры, заносчивой, амбициозной, с большими запросами. «Выпивает она, что ли?» – мелькнуло в голове. Женя укрепилась в своих мыслях, когда Лера, запахнув махровый халат, принесла из холодильника початую бутылку виски, шоколадные конфеты и подсохший апельсин, который трудно было отжать в бокалы.

– А лед у тебя есть? – поинтересовалась Женя.

– Его ж делать надо, а можно и так, с лимончиком-апельсинчиком. – Лера, поджав ноги, устроилась на диване, Женя сидела в кожаном кресле, остатке былой роскоши. – Как живешь, подруга? – Лера выдавила улыбку, наливая ей холодный Joh

– Курить у тебя можно? – поинтересовалась Женя.

– А валяй! Вот пепельница. – Женя рассказывала по университет, про грядущий диплом. – Ишь, какая ты у нас! А я нигде не учусь, кочевала с места на место, не задалось у меня с этим. Получаю субсидию от родителей, вроде пенсии. – И, почувствовав, что, наверное, сказала что-то лишнее, быстро перевела разговор на другое: – А как в личном плане у тебя, замужем?

– Нет, – угрюмо, односложно ответила Женя, – она не хотела распространяться про Костю, и поведала о коротком романе с Ильей. – Представляешь, – проговорила она, закуривая «Лайку», – я залетела, – говорила она с неутихшей обидой, – послала ему открытку, так ни слуху ни духу, пришлось делать аборт.

– А я и не завожу шуры-муры, – Лера надкусила конфету, – не потому, что ученая, меня мужики ни капельки не интересуют, все наперед знаешь, вот я и не хочу замуж, обеды, ужины готовить, деток посадить на шею, а так я себе хозяйка. Поняла? – «Куда уж понятнее», – подумалось Жене. – Бабушка-то жива? Не жаловала она меня.

– Жива, только совсем состарилась, почти из дома не выходит.

– А как вы? Ладите?

Женя покраснела от злости:

– Ей ничего не скажешь, все с ног на голову перевернет, все я должна делать по ее указке. Считает меня своей собственностью, вещью.

– Бесполезно ждать от них другого, – вздохнула Лера, – причем неважно, педагог или секретарь посольства. Им кондовость не изжить, они отпахали тридцатые годы под красным знаменем, потом война – и опять двадцать пять, та же трясина-резина. Слушай, Женька, я хочу послезавтра маленькое новоселье устроить, придешь?

Женя пожала плечами, дескать, прийти можно, но не выйдет у нее хоть что-то купить – финансы поют романсы.

– А ты на этот счет не беспокойся, с этим все в порядке. Между прочим, она таинственно подмигнула, будет для тебя кавалер, он доктор, врач, разводится с женой, детей нет. Так как – придешь?

– Раз кавалер, куда денешься, – пошутила Женя, – приду.

– Ты меня не жди, приду поздно, – сообщила Женя Надежде Николаевне.

– И куда нацелилась? Опять на свидание?

– А это тебя не касается, не буду я перед тобой отчитываться.

– Я бы еще потянула, а ты меня живьем в гроб загоняешь. – Надежда Николаевна швырнула на пол недовязанный носок.

Женя оставила ее слова без внимания.

На этот раз в Лериной малогабаритке было прибрано, даже цветы в вазе стояли, а сама она была аккуратно причесана, в заграничном платье до колен. Навстречу Жене вышел невысокий молодой мужчина в добротном костюме, ухоженный, с хорошо промытой белой кожей.

– Ростислав, – он крепко пожал ей руку холодными пальцами, – можно просто Слава.

«Просто Слава» не вызвал в ней никаких эмоций, и он это почувствовал. После Кости для нее мелкие мужчины не существовали как вид.

– Да садитесь же вы, – Лере не терпелось испробовать марочное грузинское вино и аппетитно пахнущее сациви. – Это мы вместе с Ростиком соорудили, – похвасталась она.

– Что ж, за твое новоселье, – сказала Женя.

Ростик удивленно поднял брови, и она узнала, что Лера уже два года здесь обитает, она как бы оставила это без внимания. Выпили, пародируя цветистые грузинские тосты, один бокал, потом другой и третий.

– Лера, хочу белого, – слегка заплетающимся языком попросила Женя.

Специально для нее открыли прозрачную бутылку с завитками надписи. Последнее, что она помнила, – расплывающееся лицо Леры и маленький Ростик, легко подхвативший и понесший ее в спальню, язык онемел, глаза закрылись.