Страница 202 из 300
– Прости меня, Костя, это никогда не повторится, я никогда больше не буду! Разве я так страшно виновата? – «Ты не понимаешь, что ты делаешь» – эти слова застряли у нее в горле. Она рыдала так сильно, что Костя поднес к ее побелевшим губам стакан воды. – Я не позволю себе больше такое.
– Я тебе не ве-рю, – произнес Костя по складам, верно, для большей доходчивости.
– Прости меня… – Женя положила голову на руки, – прости, Костя, милый…
– За что прощать? – спокойно произнес он. – Я жить с тобой больше не собираюсь. Не хочу.
– Я не смогу без тебя, я не знаю, как я буду, не представляю, я так люблю тебя.
Костя напряженно молчал, только курил одну за другой. Так продолжалось до раннего зимнего вечера.
– Хорошо, если ты настаиваешь, я сейчас уеду, – обессилевшая Женя поднялась со стула.
– Зачем же на ночь глядя? – как бы опомнился Костя. – Завтра и поедешь.
Он снова улегся на скрипучей раскладушке. Все еще не вполне верилось, что он сказал свое последнее слово, принял окончательное решение. Похоже, Костя колебался, но Женя не знала, как убедить его, чтобы он не рвал с ней. Она на цыпочках подошла к раскладушке, дотронулась до его плеча, тихо позвала: «Костя». – «А? Что? Я засыпаю», – сказал он каким-то прежним своим голосом. Она хотела примоститься рядом, обнять, но, выходит, у него «прошло» к ней: «Я же тебе все сказал!» Как она потом укоряла себя за это! Спустя время ей приходило в голову, что причина крылась не в ней, а в ком-то, в другой, кем он увлекся и хотел привести сюда. Но тогда она винила только себя. Женя задремала только под утро.
На столе дымился кофе в белой чашке. Костя, свежевыбритый, строгий, уставился очками на кусок кекса, лежавший на блюдечке. Это было их мирное розовое утро, и Женя даже подумала: а вдруг? вдруг пронесет? Если бы не жесткий, непримиримый взгляд, устремленный на нее.
– Выпей кофе… – чуть было не вымолвил «на дорожку».
– Костя, хочешь, я на колени встану, прости меня! – Она было чуть не хлопнулась на паркет голыми, торчащими из-под короткого халата, коленками.
– Ах, оставь это, – поморщился Константин, – я тебе
не верю
, – произнес, как его великий тезка, – нет у меня основания верить. Давай собирайся, хочешь, я тебе помогу? – Он теперь говорил на тон ниже.
– Не надо, я сама, раз так… – махнула рукой Женя.
– Каждый месяц, – Костя встал со стула, – я буду тебе посылать деньги… пятьдесят рублей. Слышишь? Пока ты не устроишь свои дела.
Но Женя пропустила его слова мимо ушей. В сумке ее дрожащая рука наткнулась на матерчатый мешочек с украшениями.
– На вот, возьми свои подарки, мне не надо, – обида душила ее.
На пол посыпались браслет, колечко, часики. Костя быстро нагнулся и снова уложил все это в мешочек.
– Перестань! Я тебе подарил, значит, это твое.
Женя выпрямилась над плохо собранной сумкой, ноги подкашивались.
– Поцелуй меня на прощание… – пробормотала она.
– Зачем, не стоит… – так же невнятно проговорил Константин и на мгновение прижался к ее щеке сомкнутыми губами.
«Он колеблется, конечно, он колеблется», – пронеслось в голове – если бы она смогла, сумела этим воспользоваться! Его замешательством.
– Я пойду, попрощаюсь с тетей Зоей, – выдавила Женя.
Та, которая была к ней безразлична, смотрела сквозь нее, когда Женя постучала и открыла старинную дубовую дверь, встала с обитого штофом дивана, отложила журнал «Новый мир».
– Я пришла попрощаться… – Женя не стала ничего объяснять, облаченная в неизменную вязаную кофту, свисающую с худосочного тела, с подслеповатыми глазами под выпуклыми очками, Зоя, конечно же, все знала. Женя не могла произнести «всего вам хорошего», молча топталась против Зои, та сама подошла к ней.
– Пусть то, что произошло, никогда не повторится с тобой. – Зоя коснулась подушечками пальцев, полированными ногтями ее волос.
Женя выскочила в коридор. Константин стоял возле ее сумки, рядом с входной дверью. Можно было выдавить улыбку и сказать на прощание – передай привет Стешке, нашей голубице, но для этого нужны железные нервы. Путаясь в рукавах, Женя натянула на себя шубейку, Костя помогал ей. «Не терпится, чтобы я свалила».
– Я вызову лифт, – Константин хотел выйти на площадку.
– Не надо, – буркнула Женя и не обернулась.
Хлопнула массивная дверь. Очень медленно она спустилась в лифте, медленно вышла из подъезда, чувство, что она больше никогда не войдет в него, укреплялось, прошлая жизнь безнадежно кончилась, хрустнула стропилами. Маленький Сивцев Вражек казался растопыренным, его словно надули, как большую клизму. Белый мороз зимнего утра пеленал бульвар, видение жизни, прекрасное в своем ужасе.