Страница 13 из 300
Ее силуэт, словно вылепленный из жидкого тумана, растаял. «Не попрощался, даже имени не спросил и себя не назвал, – вздохнул Юсио. – Но так оно лучше: было и сплыло. Все рассеется в клочьях тумана». Юсио вспомнил свою юную жену. Кроме нее, у него была всего одна женщина – платная, за деньги. Вернется ли он в привычный мир? Увидит ли их? Навряд ли. Если не пуля у расстрельной стены, значит, колючка спецлагеря. Что ей скажут? Юсио Танака пропал без вести? Скрылся в неизвестном направлении? Еще оставят без пенсии.
7
Вслед за коротким летом в России наступает безбрежье снега. Как черт в ледяной ступе, как поезд-экспресс, ярый снегопад нес свой мутный вал из Ленинбурга в Москву, из Москвы в Ленинбург, едва отдышавшийся от блокады, с треснувшим, разбитым мрамором занесенных садов, с настороженными львами, сжимающими шары в каменных лапах.
Смирительная рубашка снега перекрывала подступы к ребристым лестницам, протоптанным дорожкам с сонными бакланами фонарей. Парение долгого сна над жизнью, бдением, полным шипенья и трепыханья, воркотни моторов и сцепленных механизмов, слёз и зубовного скрежета.
В субботний день они с бабушкой отправились к тетям, и там она впервые увидела отца. По льдистому асфальту скользили громоздкие ящики автобусов, не очень тепло одетые дети скатывались с горки на дерматиновых портфелях, этом атрибуте школьной жизни, которую совсем скоро ей придется пригубить, как вязкий молочный кисель, остывший и поэтому плотный на языке.
Утром, заплетая бестолковые Женины косички, бабушка вкрадчиво сказала:
– Мы поедем к тетям, и ты увидишь своего папу.
Женя вскочила со стула, – это было невероятно! Собираясь, одеваясь во все чистое, Женя заметила обжигающее обидой лицо матери.
– Ну узнаете, чем это для вас обернется… – выкрикнула она у порога с отчаяньем. – Полу́чите!
– Не обращай внимания, – махнула рукой бабушка.
Не обратить внимания Женя не могла. Они шли рядом по переулку – бабушка в совсем не зимнем пальто, великоватом для ее щуплого тела, и внучка в поеденном молью капоре, в кротовой шубке, надставленной чем попало («это тети тебе справили перед эвакуацией, что бы мы делали без них!»). Бабушка остановилась – туже обмотать ей шарф вокруг воротника.
– А какой мой папа? – Женя вырывалась из бабушкиных рук, ей всеми силами хотелось приблизить долгожданную встречу.
– Сама увидишь.
– А почему она осталась дома? – спросила Женя о матери.
– Они разошлись в разные стороны. Так просто все не объяснишь, да ты еще и не поймешь.
– Пойму! – решительно замотала головой Женя. – Война же кончилась. Я хочу, чтобы мы жили вместе.
– Мало ли чего ты хочешь! Это невозможно, Женюлик, – добавила уже мягче.
Женя действительно не понимала. Сколько радостных песен разносилось из черного репродуктора, как встречали вернувшихся с фронта!
Она стала расспрашивать о тетях.
– Разве у тебя есть еще дочка?
– Никаких дочек, кроме тебя, у меня нет, – грустно улыбнулась Надежда Николаевна. – Тетя Вера и тетя Оля – сестры твоего деда, дедушки Саши. Я тебе говорила о нем, да ты не помнишь. Он умер давным-давно, совсем молодым, когда тебя еще и в помине не было.
– Как не было? – удивилась Женя. Ей казалось, она была всегда, просто, это давнее время забылось, выветрилось.
Теперь она слушала бабушку вполуха, потому что ее мысли целиком занимал отец.
– Запомни, тетя Вера и тетя Оля – замечательные люди, они никуда не уехали из Москвы. Тетя Вера – глазной врач, окулист известный, оперировала под бомбежками, ее наградили орденом. Голову нужно склонить перед такими, – с пафосом в голосе говорила она.
Они вошли в метро «Красносельская».
– А мой папа у них живет?
– Нет, он приходит за глазными каплями, ему свежие нужны.
– Откуда ты знаешь? – недоверчиво спросила Женя. Отца и все, что касалось его, она уже считала своей собственностью.
– Я им позвонила. Они все ждут нас, Толя тоже. Папа, – тут же поправилась она. Надежда Николаевна обхватила Женю и поставила на страшную движущуюся лестницу, отливающую стальным блеском.
Они вышли из метро и пересели в длинную серую колымагу переполненного автобуса. Покатили через вытянутый заснеженный мост, «Каменный», – сказала бабушка, под ним щетинилась клубами еще не вставшая на зиму Москва-река. А вверху, над мостом, в перистом небе, выписывали кренделя дымы МОГЭСа. Здесь, на Болотной, вершился когда-то старорусский бокс, кулачные бои; с холодного голубого неба взирал на них Высший Рефери. Спустя несколько лет бабушка прочитает ей «Песнь о купце Калашникове» – наказал своего обидчика бесстрашный купец; но ничто не творится без воли Божьей. Замоскворечье, похожее на замерзший пряник, открывало ворота в извивы своих дремотных улиц. Женя и не представляла, глядя на опушенную снегом россыпь домов, что где-то существует подобная красота! На Ухтомской, на рабочей окраине, где она сейчас обитала, такого и в помине не было – там стояли пожухлые желтовато-серые здания, неприглядные, как грибы, оставшиеся зимовать в лесу. Правда, бабушка успела ее сводить на Красную площадь, но ничего ошеломляющего она там не почувствовала: то ли погода была хмурая, то ли давил квадратный Мавзолей, с которого не так давно сняли военную маскировку. Ничто не согревало. Чешуйчатый Василий Блаженный, зубчатая стена и красавицы-башни слишком явно демонстрировали свое величие; Женя ощутила себя мелочью, козявкой, это прошло только лет в двенадцать. Холодный перезвон курантов казался звоном разбитого стекла.
Распахнутые ворота памяти перенесли Женю на угол Малой Ордынки и Пятницкой к тяжело стоящему на асфальте дому, словно замок с башенками, с закругленными сверху окнами; она видела такие на картинках к сказкам братьев Гримм и, конечно, не представляла, что будет иметь к нему какое-нибудь отношение, а позже недолгое время жить там. Дом был двоякий, двуликий, как ее знак Близнецы, потому что с Пятницкой, там черный ход, – дом был обыкновенный, красновато-наморщенный, как пьяноватая физиономия.
Женя только и могла потрясенно охнуть. Бабушка потянула на себя массивную парадную дверь, и они стали подниматься по широкой каменной лестнице с полированными перилами, мимо узких стрельчатых окон. Ничего похожего Женя не видела в своей скудной реальности.
Они взобрались на четвертый этаж – ее пятидесятипятилетняя бабушка, замученная одышкой курильщика, и востроглазая худенькая девчонка – вся ожидание.