Легкий сборник

«А где ж третьего забыли?» – спросил про себя Валентин Петрович.

Когда вертолеты поравнялись с ним, он вывалился из машины, сильно припадая на разболевшуюся хромую ногу, и что-то закричал в высоту, задрав голову, ища глаза пилотов. И так кричал в самый стрекот, сам не слышал, не понимал своих слов, разрезанных винтами, пока вертолеты не ушли с поля. Валентин Петрович подождал третьего, посидел в машине еще, положив руки на руль и с тяжелой злобой глядя в далекую желтую листву. А когда понял, что третий вертолет уже не вернется, поднял руку и показал в ту сторону фигу.

– Выкусишь, – зло, чуть не плача сказал он. – Сука натовская, выкусишь у меня!

Валентин Петрович вернулся домой, не доехав до Середы, уставший, злой и обиженный. С кухни доносились голоса. Один голос принадлежал жене, второй Валентин Петрович узнал не сразу, а потом догадался – Трегубова, соседка через улицу. До СВО жена с ней не общалась, только здоровались, а сейчас Трегубова в их доме частая гостья. С женой и другими женщинами из соседского чата готовят сухие супы для фронта, плетут маскировочные сети, собираясь по очереди друг у друга. Жена просила его купить общую на всех большую гидросушилку – для фронтовых супов и чаев. Он купил. Тогда Валентин Петрович в серьезной манере, в которую вложил весь деревенский свой прагматизм, впервые произнес: «Не хочешь кормить своего солдата, будешь кормить чужого». Где слышал эти слова, не помнил, но к моменту они шли. И на жену стало приятнее смотреть. К ней как будто молодость вернулась. Валентин Петрович иногда, таясь, смотрел на нее, и ему казалось, она не для солдат пайки собирает, а собирается свадьбу играть единственному сыну.

Трегубова рассказывала о Пташкине:

– Утром только мобилизацию объявили, а он к вечеру Толику уже бронь сделал. – В ее голосе мешались доверие к жене Валентина Петровича и восхищение Пташкиным.

Валентин Петрович замер на месте – что скажет жена. Что, мужа хаять при этой тригубой начнет, что он, такой-сякой, бронь сыну до сих пор не сделал? «Дура ты дура, – заранее обиделся на жену Валентин Петрович. – А пусть говорит. Пусть все знают, что Валя Пронькин сына бронькой не прикрыл». И слово это, «бронька», вылезло не пойми откуда. Никогда такого не знал, не слышал, не говорил. Но, сказав про себя «бронька», он вдруг понял, как ему было противно звонить Славе. «А Пташкин каков, – усмехнулся он про себя, – ходили с сыном – ну ты, два пузыря».

– Вы чего ждете? – спросила Трегубова.

«А-а-а, на Ваню позарились», – подумал он и сам услышал, что внутренний голос, озвучивавший эти его мысли, был противным, гаденьким. Валентин Петрович чувствовал, что заводится, а когда он заводился, то остановиться уже не мог.

Трегубова часто приходила к ним с незамужней двадцатипятилетней дочкой. Валентин Петрович ничего против той не имел, пигалица как пигалица. Но у Вани была девушка – кажется, Ленка. Валентин Петрович не был с ней хорошо знаком потому, что Ваня часто менял девушек. Это когда он первую, Марию, в дом привел, они с матерью старались, а потом Ваня Машку бросил, появилась Светка, за Светкой Дашка. Да ну их всех, запоминать. Такие отношения Валентин Петрович не одобрял, и поэтому был недоволен сыном. После армии Ваня учился на инженера, потом работал на отца. Но как хозяйство в этом году встало, Ванька тоже забездельничал.

– У Пташкиных связей больше, чем у нас, – сказала жена.

И хотя она не стала, по выражению Валентина Петровича, хаять мужа, он все равно услышал в ее голосе упрек. Он вошел в кухню, хоть и понимал, что делает это зря, встал на пороге и, скрестив руки на груди, глумливо улыбнулся.

– Что? – глумливо же спросил он. – Весь патриотизм вышел?

Проговорив эти слова, он гаденько засмеялся. Женщины переглянулись.

– Что с тобой, Валя? – строго спросила жена.

– Спрашиваю, патриотизм весь кончился после объявления мобилизации или еще маленько осталось?

Трегубова поднялась, пошла к выходу, суетливо прощаясь. Жена вышла ее провожать. На ступеньках грохнулись вилы. Трегубова взвизгнула:

– Что ж вы вилы у порога держите?!

Валентин Петрович подошел к окну. Небо было желтым, словно в него сверху, как в стакан, налили лимонного сока. Розы рябили в разогретом воздухе, он как будто смотрел в экран с помехами. «А разбери эту погоду», – желчно подумал он. Он услышал, как жена вернулась в кухню. Знал: когда обернется, жена примется его стыдить. Вспотевшей рукой он пригладил волосы, некрасиво свернув их набок. Медленно повернулся и встал перед ней весь какой есть – коренастый, колченогий, пузатый, с ершистой, почти седой головой. На, ругай.

– Ты звонил? – спросила жена.

Валентин Петрович обомлел. «Ради чего это все? – спросил себя он. – Вот эта вся работа без передышки? Чтобы уложиться в бесконечные циклы земли, которой до нас, до людей, все равно? Мне-то, Валентину Петровичу, все это начто? Чтобы под конец жизни ни к себе уважения не иметь, ни к сыну, ни к жене?»

– Чего ты, Света, хочешь от меня? – с мукой спросил он.

– Не звонил! – Она дернулась к нему. – Долго ты будешь издеваться надо мной?!

Валентин Петрович промолчал.

Ее халат раскрылся, на него пахнуло теплым, приторным женским потом.

– Пташкин уже сделал Толику бронь, – сказала она. – Ты чего ждешь?

– А Ваня с Толиком никогда не дружил! – выпалил Валентин Петрович.

– А при чем тут это? – Жена отошла на шаг, как будто чтобы лучше видеть его всего. – При чем?

– При том, что как он потом друзьям своим в глаза посмотрит, когда они вернутся с войны?

Жена отступила еще дальше и воззрилась на него так, будто только теперь, после стольких лет жизни начала понимать, каков он и с кем жила.

– Ах вот как ты, Валя… – прошептала она. – Сына у меня отнять хочешь?

Они оба замолчали, Валентин Петрович мучился от того, что жена настолько не понимает его. «Да никогда и не понимала, чего жалуешься теперь». Он хотел уйти, но не мог взять и уйти посреди такого разговора. Он посмотрел на ее руки и увидел, что они чем-то заняты – скручивают и распрямляют какую-то бумажку. Он почему-то решил, что на ней написаны страшные слова. Слышать их ему не хотелось, и он еще раз с тоской подумал, что зря не позвонил Славе утром. «Все равно ведь позвонишь».

Признавшись самому себе, что он хоть с утра и упирался, а все-таки этот вопрос для себя уже решил, он не испытал облегчения. Но, примерив всю тяжесть решения, понял, что и так можно жить. Он ждал больше груза для души от такого решения, а оказалось, оно весило меньше.