Страница 215 из 302
– Решила наконец разгрести этот бардак, – объяснила мама, поднимая голову. – Все руки не доходили домом заняться. Что-то я в последнее время совсем все на самотек пустила. Вот… доспускалась.
В голосе послышалась едва уловимая горечь.
– Ясно, – еще не совсем придя в себя, сказала я.
Гостиная тоже обзавелась приятными домашними деталями. Тем же раскатанным ковром и подушками на диване.
– Кушать хочешь?
Я отрицательно помотала головой.
После тринадцати часов сна тело казалось звенящим, невесомым, но слегка неповоротливым, будто не совсем принадлежащим мне. И нарочно заземлять его, добавляя тяжести и… материальности, не хотелось. Хотелось подольше оставаться такой: немного нездешней, фантомной, только-только возвратившейся с Изнанки, откуда простые люди не возвращаются.
Простые…
Вспомнив темноту бескрайней комнаты и детские голоса, велевшие ломать пространство, я погнала мысли прочь. То, что я делала в зеркальном коридоре клуба и кукольной мастерской, никак не укладывалось в способности обычных людей.
– Помочь? – не желая показаться грубой, спросила я.
Мама похлопала ладонью по ковру:
– Давай переберем фотки.
Я послушно опустилась на пол, подогнув по-турецки ноги. Подтянула к себе альбом для школьных фотографий. Тот самый, что мы купили нашей дружеской компанией еще в Самаре.
Раскрыв его на первой пустой странице, я стала без сожаления рассовывать по кармашкам семейные фотографии. Все вперемешку. Тут были снимки из отпуска, мой первый класс, выпускной в начальной школе, совместные поездки за город, зоопарк и деньрожденный торт со свечками, родительская годовщина свадьбы в окружении семьи и друзей. Все милые и бесполезные в повседневной жизни кадры, о которых вспоминаешь, только когда ничего, кроме них, не остается.
– Наконец-то удалось оформить их красиво, – точно оправдываясь, пояснила мама. – А то все в компьютерах и телефонах. Вдруг что случится…
В ее «что случится» мне послышалось непроизнесенное: «Вдруг вы все исчезнете навсегда», – и мне захотелось вскочить на ноги и убежать обратно в комнату. Чужое горе – тяжкая вещь. А когда это горе близкого человека, под его грузом можно сломаться.
Но вместо побега я продолжала сидеть и разбирать фотографии.
Затаив дыхание, я тасовала снимки и все ждала, пока мне попадется Василиска, но сестры не было – то ли по роковой случайности, то ли из-за потаенных, еще гниющих внутри мыслей: «Посмотри, как хорошо было до тебя. Как спокойно. Как счастливо. А теперь ты исчезла, но покоя все равно нет».
От этих гнусных слов мне стало тошно. Тоска и отвращение к самой себе скрутили изнутри так, что захотелось выйти в окно, лишь бы не чувствовать ничего.
А если она и вправду выпала из окна? Если разговор о ней между блондином и куклой в мастерской мне померещился? И все вообще было зря?..
Нет!
Я машинально затрясла головой, сбрасывая наваждение, и мама удивленно обернулась:
– Все хорошо?
Я кивнула. Странный вопрос, на который не ответишь вслух «да», не покривив душой. Чтобы не смотреть маме в глаза, я перевела взгляд на ковер и поняла, что все фотографии Лиски лежали тут, бережно отобранные маминой рукой.
Она и теперь держала одну. Всматривалась в мелкие детали, разглаживала пальцем потертости.
– Так странно. Почти новый снимок.
Я отобрала фотографию и поднесла поближе к глазам. Глянцевую фотобумагу покрывала сеть мелких трещин. Краска вокруг них шелушилась, откалываясь и теряя яркость. Круглое Лискино лицо с щербатой улыбкой и двумя торчащими по бокам светло-русыми хвостиками казалось блеклым. Исчезающим.
Я все поняла. Но ничего не сказала. Вернула снимок. Поковыряла пальцем ковровый ворс.
– Мам? – наконец глухо позвала я.
– Что?
– Скажи, а у нас были в семье сумасшедшие? Или я первая?
– С чего ты взяла, что ты сумасшедшая?
– В полиции же мне не поверили. И ты… тоже не слишком.
– Я верю тебе. Просто… странно все. Слишком.
– Ты не ответила на вопрос, – упрямо повторила я.
Мама тяжело вздохнула. Задумалась. Так набираются решимости заговорить на неудобную тему. У всякой семьи есть такая запретная зона, куда не принято заходить без веской причины. Ее огораживают забором с колючей проволокой и обходят стороной, на почтительном отдалении, склоня голову в знак уважения.
– Не сумасшедшие, – сказала она. – Во всяком случае, не помню, чтобы ее от чего-то лечили. Но со странностями однозначно.
– Тетя Зина?
– Откуда знаешь?
Вспомнились полчища настенных часов из недавнего квеста по зеркальному коридору, и как их вторящий друг другу перезвон, напоминающий стук множества механических сердец, заполнял пространство. Я невольно поежилась.
– Просто, – пожала я плечами и соврала: – Распространенное имя в те времена.
– Это правда. – Кажется, мама не заметила уловки.
– А кто она?
– Сестра бабушки моей, но все звали ее именно теткой. Я тогда студенткой была, мало что помню: мысли вокруг другого крутились. Жила у них, лишь бы не в общаге, а они – всю жизнь на Васильевском, но хоть убей не помню, в каком доме. Квартира эта ужасная: бывшая коммуналка, тараканы, сквозняки. И сидячая, прости господи, ванна! Соседи считали тетку Зину ненормальной. Вечно она жаловалась на какие-то стуки в стенах или из-под пола. Их больше никто не слышал. А она боялась.
– Кого?
– Не знаю. – Мама покачала головой. – Тетя Зина не выносила вопросов. Сразу начинала кричать и запиралась в шкафу. Говорила, что «он приходит после стука». Все, что я знаю. Хотя… Вот же! – Мама порылась в коробке и выложила на ковер слипшуюся пачку старых черно-белых фотографий. Быстро рассортировала, вытянула нужную и подала мне. – Даже снимок остался. А еще к ней постоянно ходил один и тот же гость. Человек с тростью. Не помню, как звали. Тоже странный тип.
Я взяла облупленный временем пожелтевший квадрат. Незнакомым почерком на обороте значилось: «Ленинград, наша квартира. 1986 г.». Я перевернула фотографию.
Левый верхний угол кадра закрывал засвеченный прямоугольник окна. А возле него, за пустым массивным столом, в халате и пуховом платке, накинутом на плечи, сидела знакомая сухая старушка из зеркального коридора. Голова вполоборота, глядит из-за плеча непонятно с каким выражением: то ли едва обернулась на вошедшего в комнату, то ли уже гонит прочь.
Правую стену заполняли часы всевозможных форм: круглые и вытянутые, прямоугольные, квадратные, овальные…