Страница 105 из 302
Я отыскала глазами дверь в конце коридора. Красная, свеженькая, недавно принесенная с лесопилки и покрытая глянцевым лаком. Звук шел с той стороны. Круглая ручка притягивала взгляд. Подумалось: сделай шаг, и упрешься в нее, ощутишь в ладони покатую тяжесть металла, повернешь с тихим щелчком и ступишь за порог.
Я шагнула вперед. На половине движения дверь плавно скользнула прочь, отдаляясь. Я сделала еще шаг, и еще. Затем побежала.
Смех разразился тревожными раскатами, пронесся над головой. Ноги налились свинцовой тяжестью. Я почувствовала, как что-то неудобно ворочается в кармане под платьем – что-то продолговатое, размером с пол-ладони, – но не обратила внимания. Рванулась.
И дверь, словно насмехаясь, прыгнула навстречу.
Я почти вывалилась в светлую, неожиданно просторную тихую комнату.
Спальню – а судя по убранству, это была именно она – заполнял рассеянный свет. Такой бывает зимой на самой кромке редкого безоблачного дня, примерно за час до вечерней зари, а потом небо наливается сочным мякотно-спелым сиянием и щедро льет золото, огонь и сок на раскрашенные морозом окна.
Но пока что выхолощенный белый свет покрывал пространство, точно слой раскрошенного в пыль мела. Я огляделась. Большая кровать со старинными столбами под балдахином напоминала кокон невылупившейся бабочки. Кремовые волны лепнины аппетитно вздымались на потолке. Рябили со стен обои в старческий рубчик. Трехногий стол, покрытый, словно фатой, вязаной полупрозрачной салфеткой, стоял в центре комнаты.
Множество черно-белых фотографий в рамках отражало блеклый свет. Стекла блестели, и потому самих изображений различить не получалось.
Фантомное воспоминание поднялось из глубин небытия, колыхнулось перед глазами и потухло – только едва различимое дуновение воздуха скользнуло по лицу на прощание.
Скрипучее кресло с колючей обивкой и деревянными подлокотниками, бумажные, крошливые от времени обои, окна в двой нойдеревяннойраме, сквозькоторыегуляетсквозняк. Прозрачныйдоневесомоститюль. Ивид – не на воду, а на проржавелые листы крыш, сплошь в заплатках. Но вода такая близкая, а потому невольно ощущаешь кончиками пальцев, отголоском мыслей: вот она бьется в стены. И настолько здесь свежо, свободно и легко, что те растворяются, стоит закрыть глаза…
Комнату заполнял ритмичный звук, похожий на стук сталкивающихся деревянных бусин: стук… тук… тук…
Это щелкали часы. Уйма всевозможных часов ютилась по углам и стояла на виду: настольные, настенные и напольные; будильники; башенные, обычные круглые, с маятником и кукушками, с боем; наручные с ремешками; секундомеры на длинных цепочках. Вместе они издавали почти непрерывное стрекотание.
Возле окна за письменный столом, спиной ко мне, сидела очень худая и прямая женщина. Седые волосы, уложенные невесомой «корзиночкой», едва прикрывали голый, весь в пятнах старческой пигментации, череп. Острые лопатки выпирали под тонкой старомодной ночнушкой. Незнакомка писала, нависнув над чистым листом бумаги. В левой руке она держала простую шариковую ручку, в правой – карандаш. Ими хозяйка спальни методично выводила – обеими руками сразу – непонятный шифр.
Не смея поддаваться чарам новой комнаты, я осторожно подошла к женщине и встала у нее за спиной, взглянула поверх плеча на пляшущий числовой ряд.
Два… Две шестерки… Четыре…
– Двадцать шесть… Шестьдесят четыре… – машинально негромко произнесла я.
Женщина не обернулась. Не почувствовала чужого присутствия или не придала ему значения. Ее лицо с мелкими скупыми чертами можно было назвать детским, если б не морщины, обильно стягивающие его в уголках губ и возле глаз. Желтоватые, как у новорожденного птенца, веки почти смыкались. Ресницы дрожали, в то время как руки продолжали с нажимом царапать последовательность цифр – вразнобой, каждая сама по себе, и это гипнотическое шевеление завораживало и пугало одновременно.
Восемь… Один… Три… Пять… Восемь…
Часы громко тикали, и я не сразу заметила, что женщина говорит.
– Время… Время… Время… – повторяла худая незнакомка себе под нос снова и снова, и голос ее сливался с мерным тиканьем стрелок. – Текло… Утекло… Потекло…
Кожа на запястьях походила на хрупкий пергамент. Пальцы тряслись от напряжения и сосредоточенности. На виске вздулась пульсирующая жилка. Исписав лист, женщина не глядя отбросила его прочь – тот спланировал на кучу других листов, в беспорядке валявшихся вокруг, – и зашарила по краю стола в поиске нового.
Я присела на корточки и подняла бумажку.
Густо накорябанные числа смешивались, наползали друг на друга, но в них все так же отчетливо виднелся один повторяющийся ряд.
8–1–3–5–8–2–6–6–4
Что бы он мог значить? Да и важно ли это? Мелькнула мысль: «Пора выбираться. Вряд ли Василиса пошла сюда».
Распрямляясь, я случайно задела боком угол массивного комода. Пузатый будильник рядом с фигуркой балерины покачнулся и, не удержав равновесие, скользнул за край и грохнулся об пол, с дребезжанием рассыпавшись на части. Звонкие чаши, пружины и шестеренки покатились вдоль паркетин. Стрелка с тонким звуком отскочила под тумбочку. Осколки стеклянного циферблата разлетелись под ногами.
Старуха-девочка резко обернулась. Но меня не увидела. Взгляд ее приковал будильник.
– Время! – истошно завопила она, страшно вытаращив глаза. – Время! И стекло! Истекло! Время-и-стекло!..
За дверью комнаты послышались быстрые шаги: кто-то торопливо приближался к спальне. Я услышала встревоженный, но вместе с тем властный голос: «Тетя Зин, что у вас?» – и с удивлением различила в нем знакомые мамины нотки. «Теть Зин… Ба!.. Она что-то разбила, помоги мне!..»
Не оборачиваясь, я шарахнулась в сторону. В спину уперлась раскрытая дверца шкафа. Не сводя глаза с лица безумной старухи, забралась в пахнущие хозяйственным мылом халаты и платья, задернула их подобно шторам и захлопнула дверцу.
– Нужно запустить Время! – прокричала незнакомка вслед, тряся перед собой листом с криво нацарапанными цифрами. Тут в комнату ворвались шаги…
…Меня тихонько тронули за плечо. Я задохнулась в беззвучном крике и дернулась, намереваясь что есть силы двинуть невидимке локтем.
– Это я… Все хорошо.
Я обернулась. Душный запах гари полез в нос, глаза защипало.