Мороз по жести

7

Двое на льду, кирбасами машут, прорубь долбят. Ночь, но луна светит, всё видать. Кирбасы – с приладом, у каждого на конце топорища петля, за руку привязывать. Не привяжешь – ан уронишь орудие под лёд, а где другое найти? Железа в этих краях нет, всё железо везут из Новгорода.

Помашут – чуть отдохнут, мерекают меж собой на своей мерянской колме.

Кирбас – топор на их языке.

Авраамий – третий, но у него нет топора, только медная трость, посох – дар Иоанна Богослова. Авраамий стоит поодаль и смотрит.

Прорубь загодя готова, у каждого рыбака своя, а то и три; много дюжин прорубей по всему озеру, и к чужой не подходи, даже и не моги помыслить. А как они отличали свою от чужой – Авраамий не разбирался. Как-нибудь отличали, не дураки они тут.

Озеро немалое, семь поприщ от города до другого берега, откуда каждое утро выкатывается солнце, а повдоль пойти – ещё в два раза больше. Место просторное, да всё поделено, чужой словен не сунется, только свои меря.

И озеро – на их языке “ярви” – они вовсе озером не считают, а называют “неро”, то есть болото.

Прорубь большая, три шага на три, её давно пробили, а теперь лишь подновляют: мороз такой, что за одну ночь её затянуло льдом толщиной в палец.

Оба мужика здоровые, длиннорукие, на полторы головы выше Авраамия, а по весу прикинуть – вдвое против него, с красными рожами, обожжёнными морозом и ветром. И оба щукари от рода, потомственные.

Меря вообще сильные и большие, сильнее словен и ладожан.

Давеча князь Владимир Всеволодович как раз спрашивал у Авраамия, не поможет ли тот между делом подыскать среди крещёных мерян несколько крепких юнцов годов от четырнадцати к нему, князю, на службу. Но Авраамий отказал, не его это дело было. Его дело – людей к Богу приводить, а не к князю.

Первого щукаря звали Чекулай, второго – Мазай.

Первого Авраамий давно крестил, предложил имя Сергий, тот не возразил, но раз уж был всю жизнь Чекулаем – так им для всех и остался. Причём Чекулай-Сергий не только сам крестился, но жену привёл и детей и вообще пристрял к Авраамию, на службы ходил, к причастию, а то просто так, поговорить. Посты, правда, не держал, с этим делом у мерян всегда было туго: нелегко объяснить, зачем себя ограничивать в пище. По-русски Чекулай говорил чисто, “Отче наш” и “Верую” знал наизусть. Хороший, разумный мужик, принявший христианскую веру из интереса. Ему надоело быть язычником, относить арбуям требы, вот и переметнулся.

Он, Чекулай, и позвал Авраамия пойти с ним на лёд. Сказал, что передаёт общую просьбу, от себя и от напарника, и от жён их и детей, и ещё от других рыбаков, которые сами не пришли, потому что боятся арбуя и его палки.

Чекулай рассказал: откуда ни возьмись в озере появилась злая большая рыба, распугала всю прочую малую рыбу. Сама же – жрёт наживу с крючков вместе с крючками и лесы обрывает. И так многие рыбаки уже лишились крючков, а это ценность. И улова почти что совсем нет. И скорее всего, это вообще не рыба, а сам Йолс пришёл, то есть чёрт, вылез из ледяной тины – и теперь вредит людям, и люди очень просят арбуя помочь прогнать Йолса.

В подкрепление просьбы Чекулай пытался всучить Авраамию дары: кочан капусты и двух свежих лещиков. Авраамий, конечно, даров не принял – не колдун же он, в конце концов. Но помочь – пошёл. Взяв с собой жезл, дар Иоанна Богослова.

Жезл, иначе посох, никогда не выпускал из правой руки с того часа, как обрёл. А если надо было обе руки освободить – например, умыться, – он прислонял медное орудие к правому плечу. И спал с ним в обнимку.

Со временем заметил, что нижний конец жезла стал понемногу обдираться. Страшно было видеть, что священный дар повреждается хоть в малой царапине. Тогда попросил кузнеца, и тот аккуратно наложил понизу искусную железную пятку.

Потом ещё время прошло, и Авраамий привык к посоху и сросся с ним, всё тело привыкло.

А другой рыбак-щукарь, Мазай, был поганец и елыман, то есть тот, кто говорит только на своём, мерянском глаголе, а по-русски не понимает и понимать не желает. За всё время, пока шли по льду к проруби, Мазай ни разу ничего не сказал Авраамию, правда, поглядывал с уважением, а на его жезл – со страхом.

Теперь елыман Мазай сел у проруби с лесой в пальцах – и стал трясти рукой, непрерывно подёргивая лесу. А чтоб было не скучно, тихо загундосил песню, а может, и не песню, а какой-нибудь заговор-приговор “приди-приди, рыбка, не маленькая, а большая”, что-то такое.

Авраамий ничего не смыслил в рыбной ловле и стал было прохаживаться за спинами щукарей и притоптывать ногами, чтоб согреться. Но Чекулай попросил его стоять недвижно.

– Ждать придётся, – сказал он, шмыгнув носом. – Она долго будет кругами ходить, она – осторожная. А может, и вообще не придёт. У неё жор бывает два раза в год: по осени, перед холодами, – и по весне, когда мечет икру. А зимой она мало ест. Но эта – придёт, мы знаем.

Тогда Авраамий отошёл в сторону, поворотился на восход и стал творить молитвы, не шевеля губами, это у него давно уже выходило само собой. Даже если размышлял о сугубо мирских делах, какая-то часть разума всё равно молилась, совлекаясь в единое целое с душой.

И время для него текло не само по себе, а через молитвенное усилие; иногда неслось вскачь, иногда останавливалось. Всё внешнее постигалось через внутреннее. Снаружи являлись знаки – изнутри приходило их верное толкование.

Потом оба рыбака заговорили меж собой негромко, но оживлённо, Авраамий повернулся – и увидал, что леса в руках Мазая натянута, теперь он держал её обеими руками. Чекулай встал рядом и тоже схватился за лесу.