Страница 5 из 44
И хватает всего нескольких дней, чтобы приобрести привычку, всего нескольких месяцев блуда с господином «кто попало» в меблирашке на Доктор-Пенфилд, куда я прихожу каждое или почти каждое утро, хватает двух-трех клиентов, чтобы понять, что вот, кончено, жизнь уже никогда не будет такой, как прежде, одного раза хватило, чтобы оказаться здесь, в этой комнате с неизменно торчащим членом, на который я натыкаюсь снова и снова, заводной солдатик, у которого нет представления о стенах, который продолжает двигаться навстречу смерти даже завалившись набок, задрав ноги вверх, но какая стойкость и убежденность, и я все болтаю и болтаю, в своей голове, в слезах без грусти, текущих по членам, которые мне запихивают в горло, ожидая оргазма, и даже после, в терпкости спермы, попадания которой в рот я так и не научилась избегать, надо же делать свою работу, впрочем, чаще всего ничто не предвещает извержения, они не подают вида, прикидываются, будто сами ничего такого не ожидали, будто отказывались от этого ради продления удовольствия, и это случается всегда в моменты затишья, когда они вдруг замирают, без звука, без содрогания, но все же к моей большой радости, потому что все кончено, это конец всему, гимнастике, притворству, слезам, податливости, но иногда мне приходится делать это снова, на этот раз обычно — анальный секс, тогда меня ласкают, чтобы подготовить, кончиками пальцев или языком, а я могу только уступать, потому что ни боль, ни отвращение в перспективе не смогли бы поколебать их уверенность, что я нахожу в этом удовольствие, и я говорю нет, а они говорят да, и я говорю, это больно, а они говорят, я потихоньку, вот увидишь, тебе будет хорошо, ну да, правда, это хорошо, это больно потихоньку, и чего стоит эта почти боль по сравнению с их наслаждением, что значит больно, когда это всего лишь я, что можно хотеть, думать или решать, когда виснешь на всех шеях, на всех членах, задрав ноги вверх, когда тело смято этой силой, которая позволяет мне жить и при этом убивает, и если я не умею ни кричать, ни жестикулировать вне постели, когда меня об этом не просят, то, быть может, слова, эти слова, полные моего крика, смогут поразить всех, и даже больше, весь мир, и женщин тоже, потому что своим блудом я отвергаю все человечество, отца, мать, детей, если бы я их имела, если б могла их иметь, я забываю, что бесплодна, выжжена, что вся сперма в мире не сможет пробудить во мне что бы то ни было.
Но сейчас мне двадцать лет, я прекрасно сложена, у меня голубые глаза, округлости и взгляд снизу вверх, белокурые, почти белые волосы, но в этом нет жизни, а потому как мне не сникать на ходу под устремленными на меня взглядами, которые отсылают меня к чему-то такому, что мне не удается увидеть в зеркале, в этих преследующих меня зеркалах магазинов и кафе, где отражаешься в полный рост, и среди них я перестаю существовать, люди проходят мимо, не обращая на меня внимания, мой пол недостаточно выражен, я недостаточно накрашена для женщины, нет, мне нужен какой-то убор, вторая, добавочная оболочка для того, чем я не могу быть без ухищрений, все и так отлично видят, что я женщина, но я должна показать это еще раз, чтобы никто не ошибся, чтобы ни в коем случае не было видно то, что не украшено, необработанное тело, лишенное того, что делает его по-настоящему женским, дразнящим своей ухоженностью, оголяющей одеждой, напомаженным трепещущим ртом, распирающей корсет грудью и беспрестанно развевающимися волосами, потому что стоит им опасть, как забывается то, что они укрыли, плечи, многообещающая спина да затянутая в корсет грудь, которую никак не удается разглядеть.
И меня уже упрекали за то, как я смотрю на женщин, я хочу сказать по-мужски, учащенно дыша и обрывая мысль, но если я и разглядываю их с пристрастием, то наверняка ради того, чтобы уловить в них нечто, чего мне самой не хватает, нечто, что мне не удается разглядеть или заполучить, я должна найти в них какой-то изъян, хоть малюсенький, мое вечное разочарование, потому что чужие изъяны порой так прелестны, так привлекательны, почти прекрасны, потому-то и надо к ним придраться, чтобы очеловечить, чтобы лишить того, что в них есть большего, лучшего, так что они тоже могут смотреть на меня по-мужски, и я, таким образом, могу смотреть на женщину, которая в ответ смотрит на меня, мы прищуриваем глаза, когда это случается, переглядываемся между собой, этакие слепые колдуньи, ревнивые мачехи, свет мой зеркальце, скажи, так кто там на свете всех милей, ну, это точно не я, я это знаю, потому что, разговаривая со мной, мне всегда говорят о ком-то другом, моей особы явно не достаточно для разговоров, и клиенты говорят со мной только о других, рассказывают мне, как те это делают, и какой у них обхват талии, уточняют, какая грудь и какие губы, волосы до самой попы и ноги от ушей, и когда я остаюсь одна, я ищу у себя тот обхват талии и те ноги, ищу, но ничего не нахожу из того, что было отмечено и одобрено, что ж такое случилось, что я настолько не соответствую, настолько вне определения, что зеркала отражают лишь мою подкладку, которая ничего не хочет, не ищет, или самую малость, лишь подтверждение видимости, я декорация, которая демонтируется как только к ней поворачиваются спиной, и когда это происходит, я кричу невесть каким органом, потому что голосом мне кричать не удается, кричать не раздумывая, словно от этого зависит жизнь, словно в каком-нибудь переулке среди ночи, не надо забывать, что крик тоже вырабатывается, это такая же черта женственности, как покачивание бедрами на перроне метро, как платочек, поднесенный к уголку глаз в кино, когда герой покидает героиню, отправляясь завоевывать мир.