Шлюха

Жан из Венгрии единственный венгр, когда-либо забредавший в Монреаль, по крайней мере он сам так говорит, у него тоненькая ручонка, свисающая с плеча, рука без мышц, которой он не может пошевелить, на удивление бесполезная, какая-то недоразвитая, застывшая на полпути, осенний лист, сопротивляющийся приходу зимы, и он может передвигать ее только другой своей рукой, при определенных обстоятельствах, когда одевается или ложится на спину в постели, он иногда закидывает ее за голову и улыбается мне как ни в чем не бывало, и это выходит совершенно естественно, это стало рефлексом, как причесаться перед выходом из дома, отправляясь на работу, возможно он таким и уродился, но я об этом ничего не знаю, вот что, конечно, самое странное, мы никогда не касались этой темы, нет, за все эти годы, мы никогда об этом не говорили, я так и не узнала историю этой руки, бесполезно свисающей с его плеча, она никогда не участвовала в наших встречах, оставалась чужой между нами, и всякий раз мне приходилось ее избегать, потому что я боюсь к ней прикасаться, и это стало естественным рефлексом, моя рука всякий раз упрямо ласкает другую его руку, всегда одним и тем же боязливым вертикальным движением, и я никогда не отваживаюсь перейти на другую сторону тела, туда, где эта ручонка, я ее не касаюсь, но только о ней и думаю, какая она на ощупь, холодная или нет, я была бы не прочь спросить у него, зачем он ее сохранил несмотря ни на что, разве нельзя без нее обойтись, ампутировать, что ли, в любом случае она ему ни к чему, только болтается попусту и смущает людей, только занимает лишнее место, я бы хотела ему сказать, что гораздо завиднее иметь ампутированную руку, чем атрофированную, на конце которой болтается мертвая кисть, и если бы у него ее не было, он мог бы отправить ее в путешествие, сочинить какую-нибудь историю, почетную, дескать, я потерял ее на войне, эта рука была мускулистая и ловкая, она убила множество врагов, я ее потерял в рукопашной схватке и чуть было не умер от потери крови, я ее подобрал и шел два дня подряд, но когда добрался до деревни, доктор ничего не смог сделать, было слишком поздно, нервы оказались повреждены, да, он мог бы мне рассказать целую эпопею своей недостающей руки, но нет, он мне говорит о литературе, не хочет верить, что я студентка, удивляется, что в наши дни в этой стране можно быть шлюхой и при этом учиться, и, не будь между нами этой невозможной мертвой руки, я не придала бы этому значения, но есть и кое-что другое, у Жана от шеи до пупка тянется большущий красный шрам, и еще два других, от ягодиц до лодыжек, широкие хирургические борозды, кричащие из-под черных волос, его вспороли, как лягушку, говорю я себе всякий раз, сверху донизу, кромсали подручным, ржавым инструментом, как в тех странах, где вырезают клитор, залепленная грязью рана и раскаленное солнце, возбуждающее плодовитых мух, и что только нашли в этой груди, в этих ногах, делали операцию на сердце, извлекали нервы, костный мозг, понятия не имею, потому что об этом мы тоже никогда не говорили, как можно носить на себе такое и ничего об этом не говорить, как ни в чем не бывало трахать шлюху, которая отродясь не видела подобного увечья, и я все время думала, как из-под этих заплат может выскакивать член, как можно возбуждаться и кончать, как смеяться, есть, иметь мнения и работу, как можно не видеть себя в зеркале ванной комнаты, увенчанном круглыми лампочками, вот, без сомнения, почему любовь существует, да, именно в этом смысле любовь сильнее всего, любовь матери к своему ребенку, могучая, возвышенная, любовь к плоти от плоти своей, какой бы она ни была, вся розовая или без легких, но это неправда, потому что не такой любовью любят матери, они ведь могут и не любить своих детей, даже если те вполне нормальные, даже если те приходят в мир без атрофии и шрамов, и, быть может, их даже легче любить, когда они неполноценные, кто знает, и Жан, который упорно толкует мне о литературе, не говори так, не говори так, твердит он мне, когда я рассказываю ему, что писание есть начало смерти, что слово не требует присутствия объекта, чтобы выражать себя, что этот объект, о котором говорят, может быть и где-то в другом месте, уж три века как погребенным, не говори так, не говори так, прямо чудеса, а Жан-Поль Сартр, а тошнота, которую испытываешь перед тем, что проживаешь, перед тем, что растет, не заботясь о своем месте в истории идей, не отдавая себе отчета о провале науки, пытавшейся заменить Бога и религию, которая прокрадывается в самое надежное, в химию, в генетику, насмешничанье вдвоем в смятых простынях, перебрасывание по очереди обрывками смешанных в кучу понятий, и ни слова о висящей руке, ни слова о вопиющих рубцах.