Страница 3 из 44
Мой отец беспрестанно твердил о своем отвращении к большому городу, потому что там слишком много достойного обличения, шлюхи и гомосексуалисты, богачи и знаменитости, экономика, от которой некуда деваться, и право сильного, гибель того, что уже и не различимо, какофония языков и архитектуры, весенняя грязь и безобразие современных построек, и как такое возможно, сделать фасад церкви входом в университет, возмущался он, словно я имела к этому какое-то отношение, урезанная церковь, словно неосвященные, лишенные Бога распятия, и как это получилось, что университетские корпуса выходят прямо на пип-шоу, куда мы катимся, если от образования до проституции всего один шаг? И это верно, научно доказуемо, в корпус, где проходит большая часть моих лекций, попадаешь через фасад церкви, отреставрированный ради сохранения наследия, потому что это выглядит красиво, и многие окна аудиторий выходят на бары с голыми танцовщицами, на розовые неоны женственности, я целые лекции просиживала, нависая над массой тружениц секса, какая находка это название, в нем чувствуется признание древнейшего ремесла в мире, древнейшей из социальных функций, мне нравится мысль, что с сексом можно работать, как с тестом, что удовольствие это тяжелый труд, что тут можно отличиться, требовать усилий и заслуживать заработной платы, ограничений и стандартов. И для большинства студентов в этом сосуществовании со шлюхами не было ничего такого, вот что самое поразительное, быстро привыкаешь к тому, чего не можешь избежать, когда это перехлестывает через край с той стороны улицы, перекрывая записи наших лекций, но эта близость подействовала на меня, заставила перейти на другую сторону улицы, скажите-ка сами, как теория могла устоять перед столькими соблазнами? В любом случае никто меня тут не знал, и весна шла полным ходом, весна всегда требует что-то предпринять, броситься головой в омут, так что мне представился случай разделаться со своей деревней, и я была от этого в восторге.
Мне было легко стать проституткой, поскольку я всегда знала, что принадлежу другим, общине, которая и имя мне подберет, и упорядочит входы-выходы, и даст мне наставника, который скажет, что я должна делать и как, что должна говорить и о чем молчать, я всегда умела быть самой маленькой, самой соблазнительной, и в то время я уже подрабатывала официанткой в одном баре, уже были шлюхи с одной стороны и клиенты с другой, клиенты, которые давали мне на чай чуть больше, чем надо, обязывая тем самым уделять им чуть больше внимания, чем надо, эта двусмысленность установилась как-то незаметно, естественно, несколько месяцев они заигрывали со мной, а я с ними, прежде чем решилась прийти к тому, к чему, как я чувствовала, меня настойчиво склоняют, и когда я вновь думаю об этом сегодня, мне кажется, что у меня не было выбора, что меня уже посвятили в шлюхи, что я уже была шлюхой, прежде чем стать ею, мне достаточно было полистать англоязычную ежедневную газету, чтобы найти страницу агентств, предоставляющих девушек для сопровождения, достаточно было снять телефонную трубку и набрать номер, номер самого крупного агентства в Монреале, и, согласно объявлению, агентство нанимало для сопровождения только лучших девушек и признавало лишь самую лучшую клиентуру, а это значит, что там оказывались самые молодые женщины и самые богатые мужчины, богатству мужчин всегда сопутствует молодость женщин, это общеизвестно, а поскольку я была очень молода, то меня с готовностью приняли, явились за мной на дом и сразу же доставили в комнату, где я получила пять или шесть клиентов подряд, дебютантки всегда очень популярны, как мне объяснили, им даже незачем быть хорошенькими, и мне хватило одного дня в этой комнате, чтобы создалось впечатление, будто я занимаюсь этим всю жизнь. Я сразу постарела, но заработала много денег, завела приятельниц, с которыми было возможно некое содружество, и даже довольно грозное, поскольку коренилось оно в нашей общей ненависти, ненависти к клиентам, но едва мы выходили за рамки проституции, как опять становились нормальными в социальном плане женщинами, соперницами.
И я стала стареть вовсю, надо было что-то делать, чтобы не остаться вот так, на коленях перед очередью из клиентов, в этой комнате, где я проводила все свое время, и я пошла на психоанализ, к мужчине, который ничего не говорил, впрочем, что за мысль, уложить меня там на кушетку, когда мне и так весь день приходилось ложиться в постель с мужчинами, которым было, должно быть, столько же лет, сколько и ему, с мужчинами, которые мне в отцы годились, а поскольку этот анализ ни к чему не вел, ибо я так и не смогла выговориться, подавленная молчанием этого мужчины и страхом не высказать как следует то, что должна была высказать, я решила с этим покончить и написать обо всем, о чем так сильно молчала, высказать наконец то, что таилось за потребностью обольщать, которая не хотела меня отпускать и бросила в крайность проституции, потребность быть той, кого ждут, и если потребность нравиться все еще берет верх, когда я пишу, это значит, что надо облечь словами то, что за этим стоит, ведь всего нескольких слов достаточно, чтобы их кто-то прочел, чтобы они не остались просто словами. Необходимость достичь цели стала лишь сильнее по мере того, как я писала, то, что должно было развязаться, затягивалось все туже, пока узел не занял все место, узел из которого и возникла изначальная манера моего письма, неистощимая и отчужденная, моя борьба за выживание между спящей матерью и отцом, ждущим конца света.
Вот почему эта книга целиком построена на ассоциациях, отсюда постоянное пережевывание и топтание на месте, отсюда ее возмутительно интимный характер. Движение слов ограничено пространством моей головы, и их немного, только мой отец, моя мать и призрак моей сестры, только множество моих клиентов, которых мне надо свести к одному-единственному члену, чтобы не запутаться. Но хотя она взывает к самому сокровенному во мне, в ней есть и всеобщее, что-то архаичное и назойливое, разве не все мы пленники двух-трех лиц, двух-трех тираний, которые в разных сочетаниях повторяются и возникают повсюду, там, где им нечего делать, там, где их не хочешь?