Шлюха

Когда я была маленькой, меня необычайно влекли к себе космос и Антарктика, Гренландия, такая выпуклая и желтая на глобусе, который подарил мне отец, признавшись по секрету, что хотел бы стать мореплавателем, чтобы жить в открытом море и плыть куда несет ветер, без забот о прокорме семьи, и, сидя на полу между стеллажами в библиотеке начальной школы и листая журналы, я плакала над этими холодными, волокнистыми, безжалостными пейзажами, я думала, что это чересчур, ну почему красота должна так далеко сторониться людей, почему она является нам только сквозь линзу телескопа или в таких областях земного шара, что надо всю жизнь тренироваться, чтобы там жить, и я видела себя то плывущей где-то в розоватой космической пыли, то в какой-нибудь бирюзовой расщелине, где двести миллионов лет назад микроорганизмы свили свое гнездо, я воображала себе маленькую планету, которая носила бы мое имя и которую я могла бы обойти вокруг за одну минуту, серую планету, покрытую крошечными кратерами, между которыми я бы выращивала розы, я представляла себе, как я еду через вечную белизну полярных областей, кутаясь в волчьи шкуры, огромные глыбы льда, кое-где оседающие летом, и что же было такого удивительного в этих краях, почему я задерживалась на них, а не на чем-нибудь другом, наверняка потому, что их цвета были несовместимы с жизнью, потому что эти места были бесплодны, вот что меня восхищало больше всего, невозможность воспроизводить себя там, невозможность увидеть там любящих друг друга мужчину и женщину, основать семью, деревню, нацию, вот что такое истинная сила, положившая предел упрямству людей расселяться и обживаться повсюду, и я хочу верить, что космос и полярные области такими и останутся, хочу верить, что бесплодие одержит верх над всем остальным, и если меня ужасают толпы, человеческое кишение и рев голосов, если я отвожу свой взгляд подальше от массовых явлений, то это, быть может, потому, что мне слишком часто повторяли, будто я всего лишь пылинка в необъятности вселенной, кучка молекул, срок жизни которой иначе как смехотворным не назовешь, искорка, которая ничего не изменит в последствиях Большого Взрыва, и, лежа в траве, считая звезды вместе с соседскими детьми, отыскивая Большую Медведицу, я, быть может, сказала себе, что если уж нужно, чтобы я была пылинкой, то, по крайней мере, я буду отдельной пылинкой, подальше от других, слипающихся в кучу пылинок, подальше от суеты, от отчаяния, когда они понимают, что всего лишь пыль, и с того самого дня, как меня впервые отправили в школу, с пустым ранцем за плечами, с тех пор, как я поняла, что в мире миллионы детей, таких же как я, плача без стеснения над восковыми карандашами, от которых остались одни ни на что не годные огрызки, потому что сотни детей их уже исписали, я знала, что теперь либо я, либо они, что не надо больше любить книги и людей, потому что их слишком много, и что я должна вырваться из этого «слишком», обратить его в ничто, потому что иначе оно может все собой заполонить и заставить кого-то, сама не знаю кого, забыть про меня, видите, я всегда первая готова сделать это, уйти и забыть, и я никому не позволю пригвоздить меня к постели, никогда в жизни, и я не собираюсь говорить вам о своей матери, успокойтесь, у меня к этому больше нет никакой охоты, я уже далеко от ее мира снов и постелей, теперь мне надо догнать моего отца в его хождении взад-вперед между работой и домом, чтобы удостовериться, что он вполне то, что есть, что он той же породы, что и остальные, те, над которыми я насмехаюсь, перемигиваясь со своими приятельницами за столиком.

Мой отец верующий, ходит в церковь и припутывает Бога ко всему, ему всегда есть дело до людской злобы, впрочем, его это никогда не утомляет, но всякий раз удивляет, вернее, он делает вид, будто удивляется, но я-то знаю, что он всегда начеку, что слышит он только дурные новости по телевизору и в газетах, мировые катаклизмы пробуждают в нем словоохотливость, и он меня утомляет, потому что повторяется, несет ерунду, да и вообще разговоры о войне меня не интересуют, это слишком большая тема, слишком далекая от моего белья от Лежаби, война меня не интересует, кроме дымящихся под африканским небом груд трупов, которые я видела в репортаже о Руанде, сотни тысяч изрубленных тесаками тел на сорокаградусной жаре, такое не забыть, даже мне, забывающей все, и трупы в той стране уже нельзя назвать трупами, так быстро они разлагаются, так сильна природа в том краю, что возвращает себе все, грибы растут прямо на глазах, а дерьмо превращается в цветок, это и есть закон джунглей, жизнь берет свое, и запах тоже, красная кровь на черной коже, это буйство красок как у фовистов, эта бойня в стране холеры и мачете, я не могу этого понять, я, телка, которую заботит только фигура, которая наводит красоту перед завтраком, и потом, политика и все такое, это не самые доступные темы для такого отца, как мой, это слишком сложно и требует усилий, надо уметь забывать о Боге на то время, пока внимательно всматриваешься в мир, а главное, мой отец хочет верить, что все люди, и черные, и белые, заражены властолюбием, эгоистичны и бессердечны, ему нравится думать, что мы живем под игом зла и чего-то там еще, что жизнь на этом свете никогда не будет просто жизнью, но испытанием, жестокой борьбой против тысяч пороков, которые надо изобличить, да, надо больше страдать, иначе мысль о рае будет не так привлекательна, и чем больше страдаешь, тем лучше доказываешь глупость других людей и их грязных желаний, а чем больше страдаешь от глупости, тем возможнее становится рай, и зачем нам половые органы, если мы так ими пользуемся, половые органы, за которые приходится расплачиваться вечной мукой, гореть заживо, гореть подобно тому, как я падаю, бесконечно, тело возрождается прямо в огне, чтобы гореть снова, вот она, настоящая мука, кожа остается девственной, поскольку не несет следов вчерашнего ожога, и ты падаешь в этот вечный костер, и уже не можешь выбраться, и беспрестанно умираешь, но никогда до конца.