Заморыш

Глава 4

Глава 4

Глава 4

По классу пронесся смешок. Лицо Филарета покраснело от гнева. Он, ясное дело, ожидал услышать жизнь или душа бессмертная, а не вот это вот…

Ну зачем я это вякнул? Черт, как ни стараюсь я мимикрировать под Сеньку, все равно настоящая сущность так и лезла наружу. Чую, так и прозовут меня Пришлым.

И правильно сделают.

— Молчать! — истерично, совсем не по-богатырски взвизгнул он.

Огромная туша нависла надо мной. Здоровенный кулак с грохотом опустился рядом. В нос ударил запах перегара.

— Что ты сказал, паршивец⁈ — Гнусавый голос сорвался на фальцет. — Ересь! Бесовщина! Ты где этого набрался, а⁈

Его толстый, как сарделька, палец ткнул мне почти в глаз, я еле успел отшатнутся.

— Ты в доме призрения, а не в кабаке портовом! Гордыня твой разум помутила, отрок! Я из тебя эту дурь выбью! Молитвой! Постом! А нужно и розгами!

Я молча смотрел на его трясущуюся бороду, в которой застряли хлебные крошки. Он вызывал у меня только чувство омерзения. Сытый сволочь.

Он отступил на шаг, тяжело дыша, и смерил меня презрительным взглядом.

— Наказан будешь ты, — наконец обронил Филарет и вывел что-то в классном журнале. — Вот тебе епитимия: вечером десять раз читаешь Отче наш. А служитель проверит!

Плевать. В этом мире необходимо не знание катехизиса, а умение держать удар. И этот экзамен я пока сдавал успешно.

После урока Закона Божьего начиналась уборка. Нас вооружили ведрами, тряпками и щетками.

Я не лез вперед, присматривался и наблюдал за происходящим, запоминая и мотая на ус.

Огромный дортуар превратился в муравейник. Младшие, подгоняемые окриками, таскали воду, терли полы, выбивали пыль из матрасов. Под половиками обнаружились противные рыжие тараканы. Их потоптали, пошугали вениками, и на этом все закончилось. До появления дихлофоса оставалось еще много-много лет.

Старшие разделились на две группы.

Одни — такие, как Спица или Грачик — работали безропотно. Их цель была в том, чтобы день прошел без неприятностей. Сделал, что велено, и тебя не трогают.

Другие, Жига и его прихлебатели, делали вид, что выше этого. Жига картинно опирался на швабру и раздавал указания, хотя сам и пальцем не шевелил. Его свита лениво размазывала грязь по углам, всем своим видом показывая, что это не царское дело.

Дядьки на это смотрели сквозь пальцы. Здесь, как в тюрьме, у администрации был молчаливый договор с верхушкой заключенных. Они поддерживали порядок, а администрация закрывала глаза на их мелкие привилегии.

Приборка была еще не закончена, а с улицы уже донесся крик:

— Едут! Едут!

Все бросились к окнам. К парадному входу подкатила изящная пролетка. Из нее с помощью лакея выплыла дама в пышном черном платье и шляпке с вуалью, а следом выбрался господин в котелке и с тросточкой.

Начальство явилось.

Через минуту в дортуаре началась суета. Дядьки и воспитатель, Владимир Феофилактович, носились, выстраивая нас в две шеренги. Лица у них были подобострастные и напряженные.

Наконец гости гости вошли.

Впереди была Анна Францевна, председательница Совета Попечителей. За ней — господин управляющий нашим дурдомом, Мирон Сергеевич.

Она не шла, а плавно скользила по паркету. Высокая и сухая, как цапля. Из-за модного турнюра корма у дамочки отклячивалась, что на нее можно было смело ставить поднос с чаем — не прольется. Лица за вуалью было ни черта не разобрать, сплошное пятно. Она еще рта не раскрыла, а ты уже чувствуешь, что натоптал, должен денег и вообще зря на этот свет появился.

За ней следовал господин управляющий, Мирон Сергеевич. Сюртук на нем сидел безукоризненно, а к нему прилагались манишка, атласная жилетка и тщательно выглаженные брючки, из-под которых выглядывали носы начищенных до блеска штиблет. Аккуратные, подкрученные на концах усики и тросточка с костяным набалдашником, которую он держал, довершали образ человека, уверенного в своем положении.

Перевидал я таких хмырей. В глаза всегда улыбается, да в друзья набивается. И ради своей выгоды и мать родную продаст. В общем гладко стелет да жестко спать.

Едва переступив порог, Анна Францевна приподняла к лицу кружевной платочек.

—Quelle odeur, mon cher… — донесся до меня тихий, с проносом шепот по-французски. — Какой запах, мой дорогой…

—C’est inévitable, madame. Mais regardez leur ordre , — так же тихо ответил Мирон Сергеевич, указывая кончиком трости на наши замершие шеренги. — Это неизбежно, мадам. Но посмотрите на их порядок!

Они шли вдоль строя, осматривая нас, как скот на ярмарке. Дама брезгливо морщила носик. Управляющий тыкал тростью в угол, где было плохо вымыто. Они обошли все: дортуар, трапезную, лазарет. Задавали вопросы воспитателю тихими, но требовательными голосами.

Закончив осмотр, Мирон Сергеевич вышел на середину залы и стукнул тростью по полу, требуя тишины.

— Юноши! — начал он, обводя нас взглядом. — Рад видеть вас в здравии. Помните, ваш первейший долг — усердно молиться Господу Богу нашему и быть беззаветно преданными государю императору Александру Александровичу. Во всем проявлять послушание вашим воспитателям и их помощникам.

Он сделал паузу, давая время словам впитаться в наши молодые умы.

Я невольно потрогал запекшуюся рану на голове. Нихрена себе в здравии! Меня вообще-то чуть не убили.

— И самое главное, — картавя продолжил господин управляющий. — Вы должны питать в сердцах своих бесконечную благодарность господам попечителям, — он слегка кивнул в сторону молчаливой Анны Францевны, — чьим неустанным радением имеете кров и пищу.

Закончив, брезгливо кивнул Ипатычу, стоявшему с корзиной.

Нам велели подойти. Из корзины выдали подарки: по одному крошечному прянику и яблоку.

Прям аттракцион неслыханной щедрости!

— А теперь, воспитанники, — объявил Владимир Феофилактович, обращаясь к нам с нарочито бодрым видом, — мы должны выразить искреннюю признательность нашим благодетелям! Повторяйте за мной!

Он сделал глубокий вдох, принимая торжественную позу.

— Благодарим…

— Благодарим… — нестройно, как будто через силу потянулось по рядам.

— … От всей души и сердца…

— … от всей души и сердца… — Кто-то хихикнул сзади.

— … за заботу и труды…

— … за заботу и труды… — глухими, неискренними голосами тарабанили воспитанники.

— … господ попечителей!

— … господ попечителей!

Вздох облегчения пронесся по рядам. Наконец-то. Уверен, никто тут не ощущал ни капли благодарности. Лишь облегчение от того, что эта показуха наконец закончилась.

— Теперь, Анна Францевна, позвольте сопроводить вас в девичье отделение! — произнес Мирон Сергеевич, слащаво улыбаясь даме и предлагая взять его под руку.

Как только взрослые удалились осматривать девичье отделение, все разительно изменилось. Все превратились в толпу вопящих дикарей.

Кто-то зарычал диким голосом:

— На шарап!

Что тут началось… Десятки рук начали выхватывать друг у друга угощение.

Мгновенно образовалась свалка. Кто-то дрался за укатившееся яблоко, другие, как стая голодных волков, набрасывались на тех, кто успел что-то спрятать. Визг, ругань, глухие удары. В углу несколько человек повалили одного на пол, и тут же на ровном месте образовалась куча-мала. Дикари!

Я успел отскочить в сторону и быстро съесть свой пряник, а яблоко припрятать за пазуху, и после чего принялся следить за происходящим.

Взгляд зацепился за чей-то пряник, который отлетел в сторону, и я тут же кинулся туда и выцепил его из общей свалки, пока остальные еще не сообразили, что к чему.

Сжимая в кулаке твердый, как камень, но пахнущий медом барский презент, я отошел в сторону. Васян, как и я, в свалку не полез. Он смог сохранить свой пряник и теперь стоял у стены, намереваясь, очевидно, насладиться им. И в этот самый момент к нему подскочил щуплый, вертлявый Данилка Хорек, один из шестерок Жиги.