Заморыш

Морали читать не стал. Вместо этого в старом солдате проснулся прижимистый ремесленник.

Лицо его скривилось, будто от внезапной зубной боли. Бросив пулю обратно в мешок с показательным пренебрежением, он протянул:

— Ну и дрянь! Свинец-то этот с сурьмой, Сенька. Жесткий. Для тонкой работы не годится. Хрупкий будет, не тянется.

Он покачал головой, вполне профессионально сбивая цену.

— А уж вони от него при плавке… Сурьма — она ядовитая, дым сладкий пойдет, удушливый. Травить меня вздумали? Я ж тут угорю намертво. Да и грязи на нем — посмотри! Земля, песок, оболочки томпаковые… Половина веса в шлак уйдет. Мусор это, а не товар.

Кремень, стоявший рядом, напрягся. Его ноздри раздулись. Он уже слышал эту песню от старьевщика полчаса назад и теперь испугался, что нас снова начнут «брить» и выгонят с грошами.

— Не прибедняйся, дядя Осип, — спокойно, но твердо парировал я. — Грязь наверх всплывет, ты ее ложкой снимешь — дело нехитрое, чай не первый год плавишь. А что жесткий — так тебе ж на припой! Для ведер да тазов, для замков всяких — самое милое дело. Крепче держать будет, чем мягкое олово. Сам знаешь, сурьма силу дает.

Старка глянул на меня исподлобья, но в глубине глаз заплясали веселые искорки. Он оценил!

— Ишь ты… Знаю, знаю… Умный ты больно для своих лет. Ну и сколько хочешь за эту «землю»?

— Тряпичник на Лиговке нам по два рубля за пуд давал, мы ушли, — соврал я, повышая ставки. — Тебе, как своему, отдадим по два пятьдесят. Два с полтиной за пуд. Цена честная. В лавке, сам знаешь, вдвое выше.

Старка пожевал губами, прикидывая. Действительно, пуд чистого свинца в скобяной лавке стоил рубля четыре, а то и пять. Если переплавить эти три пуда, очистить да смешать с оловом — выйдет гора отличного третника. На таком запасе он полгода сможет работать, не тратясь на материалы. Выгода была очевидной, и он это понимал.

— Два пятьдесят, говоришь… — протянул он, барабаня пальцами по верстаку. — Это ж… Семь целковых с полтиной за все? Круто берешь, паря. У меня и денег-то таких отродясь не бывало. Я человек маленький.

Это был критический момент. Если откажется — нам придется тащить эти чертовы мешки дальше, и удача может кончиться. Но я видел: глаза у Старки горят. Ему нужен этот металл. Шутка ли, вдвое дешевле обычного!

— Давай, что есть сейчас, — предложил я. — Остальное потом отдашь. Мы не гордые, подождем.

Старка тяжело вздохнул, кряхтя, полез под верстак и вытащил жестяную банку из-под леденцов «Георг Ландрин». Вытряхнул содержимое на стол.

Звякнуло серебро, посыпалась темная, засаленная медь, выпала одна истертая бумажная трешка, но старик тут же ловко накрыл её ладонью и спрятал обратно в карман штанов — видимо, неприкосновенный запас на черный день.

Затем начал считать, слюнявя грубые пальцы. Кремень следил за каждым его движением, как голодный коршун, беззвучно шевеля губами.

— Рубль… Два… Медью еще восемьдесят копеек… Еще гривенники… — бормотал Старка, сдвигая монеты.

В итоге он сгреб всё это богатство в одну кучу.

— Вот вам три рубля с гривенником. Больше ни копейки наличности не наскребу, хоть режь меня на части.

Кремень разочарованно вздохнул. В этой среде не принято было давать в долг.

— Маловато будет, — нахмурился он, делая шаг к столу. — Мы спины рвали… Рисковали…

Старка глянул на него, потом перевел взгляд на нашу измотанную, грязную компанию. Задумался.

А я осмотрел закопченную мастерскую и взгляд зацепился за гвоздь у печки. Там висел старый, пузатый медный чайник. Потемневший от времени, с одной внушительной вмятиной на боку и с толстыми стенками. Медь под слоем копоти тускло сверкнула красным золотом.

Я тут же вспомнил наше утро под мостом. Ржавая банка из-под олифы, привкус железа и краски в чае… Нет, «короли Лиговки» не должны пить из помойного ведра. Должен быть очаг. А очаг — это чайник.

— Слышь, батя, — кивнул я на стену. — А нет ли у тебя посудины какой лишней? Вон тот пузатый, например. А то мы чай в консервной банке варим, как псы, смотреть тошно. Отдай в счет долга?

Старка проследил за моим взглядом, прищурился.

— Этот? — Он снял чайник, взвесил в руке. — Вещь добрая. Медь чистая, сейчас такую не льют. Сколько скинешь с долга?

— Ну… Полтину зачтем.

Старка покрутил чайник, явно не желая расставаться с вещью задешево, но понимая, что живых денег он нам недодал. Затем с грохотом поставил медного ветерана на стол рядом с монетами.

— Идет, — решил он. — Вертай мне гривну и пиши долг — четыре рубля ровно. Как припой наварю да продам, людям работу сделаю — с барыша отдам. Мое слово твердое, солдатское.

Я сгреб деньги со стола. Серебро приятно холодило ладонь, и взял чайник.

— Слыш, пришлый, нам зачем это? — недобро прищурился Кремень, поглядывая на меня.

— Вещь добрая… На костре кипятить — сносу ему не будет. А то хлебаете из ржавой банки.

— Уж лучше шкалик взять! — раздался голос Штыря из-за двери.

Нет, этот шибздик совершенно неисправим. Придется учить…

— Мал ты еще белую хлебать! — заявил я ему в ответ. — Да и вообще, водку вы хорошо, если раз в месяц пробуете, а чай каждый день пьете!

— Ну, чего застыли? — буркнул Старка, видя, что парни топчутся у порога. — Тащите остальное внутрь. Не на улице же добру валяться.

Кремень и Сивый, кряхтя, вволокли оставшиеся два мешка в тесную мастерскую. Помещение сразу стало похожим на склад — повернуться негде, пыль столбом.

Когда последний мешок глухо ударился о земляной пол, лудильщик вдруг махнул рукой в сторону двери.

— А теперь — брысь, а ты, Сеня, погодь.

— Чего это? — набычился Кремень, который уже почувствовал вес серебра в кармане. Хотя деньги были у меня, он уже считал их своими и снова набрался наглости.

— Того, — отрезал Старка. — Подождите за дверью. Подымите пока. Мне с ним, — он ткнул в меня черенком трубки, — с глазу на глаз потолковать надо. Без лишних ушей.

Кремень открыл было рот, чтобы возмутиться, но я перехватил его взгляд и коротко кивнул.

— Идите, парни. Я сейчас.

Атаман недовольно засопел, но спорить не стал — деньги получены, чайник наш, чего зря с дедом лаяться? Вся ватага вывалилась наружу, оставив нас в полумраке, пропитанном запахом канифоли.

Старка подождал, пока дверь плотно закроется, и повернулся ко мне.

— Слушай сюда, парень. — Голос его стал деловым, без прежней ворчливости. — Ты голова светлая, но опыта у тебя пока с гулькин нос.

Он пнул носком сапога мешок с пулями.

— В следующий раз такую грязь мне не тащи. Я старый уже, мне эту землю перелопачивать — спина отвалится. Да и опасно это, мало ли кто углядит.

— И что делать? — спросил я, хотя догадка уже начала шевелиться в мозгу.

— Плавить, — наставительно произнес лудильщик. — Костер у вас найдется. Найдите банку железную или ведро дырявое да переплавьте всё это дело.

Он чиркнул спичкой, раскуривая погасшую трубку.

— Сделайте слитки. Или просто плюхи — лепешки такие. И нести удобнее — места меньше занимают, и вид совсем другой. Никаких тебе пуль, просто лом металла. К такому ни один фараон не придерется — мало ли, может, вы трубы старые нашли или еще чего.

Старка выпустил клуб дыма в потолок.

— И мне возни меньше. За чистый свинец, в слитках, я тебе гривенник на пуд накину. А то и два. Мне столько припоя, сколько вы притащили, одному за год не извести. Я часть себе оставлю, а чистые слитки знакомым мастеровым перепродам. Они свинец любят, если он без грязи. Усек?

Я стоял и чувствовал себя идиотом.

Ну конечно. Элементарно же!

Почему я сам до этого не допер? Тащили на горбу кучу лишней земли, песка, камней… Рисковали, таская улики в чистом виде. А ведь переплавка прямо на месте, у реки — это же решение всех проблем!