Заморыш

Исповедь маленьких людей.

Я смотрел на их чумазые лица, на дрожащие руки Штырья, Сивого, и меня накрывало жестким, как похмелье, дежавю.

Один в один, сука. Картинка складывалась до скрежета зубовного знакомая.

Прямо как мы в восемьдесят девятом. Вернулись «из-за речки», загорелые, злые, с ранами, контузиями, полные непоняток на тему «а что это было». Думали — ну, интернациональный долг выполнили, сейчас Родина примет в объятия. А страна уже по швам трещала, новые хозяева жизни пирог делили, и мы со своим умением оказались списанным инвентарем. Ржавыми гильзами на асфальте.

Тут та же песня, только аранжировка старинная. Империи жрут людей с одинаковым здоровым аппетитом. Пережует, соки вытянет, и все, до свидания. Ты отработанный и никому не нужный.

Никакие они не уркаганы по рождению. Ни Кремень, ни Сивый, ни этот мелкий Штырь. Отец Кремня погиб на стройке, потому что подрядчик сэкономил на лесах. Семью Сивого пустил по миру кулак-мироед. Штыря вышвырнули, как сломанную куклу, из ресторана, где обедают те самые подрядчики и кулаки. Обычные пацаны, которых жизнь поставила раком и штаны спустила.

Социальный лифт во всем великолепии. Только едет он, сука, не вверх, в роскошные кабинеты, а вниз — прямиком в преисподнюю, в подвалы и могилы.

Ну ничего. В аду мы тоже обустроимся. С комфортом. Плавали, знаем. Главное — чертей правильно построить, вилы отобрать, котлы с****ть и им потом обратно втридорога продать.

Я допил остывающую бурду, чувствуя на зубах скрип песка. Над головой, заставив дребезжать воздух, взорвался свистком паровик. Железный монстр звал рабочх к станкам, но для нас этот призыв звучал как изощренная издевка.

Кремень с тоской пнул носком сапога туго набитый мешок. Свинец внутри отозвался глухим звуком.

— Ой, ты ж… Опять эту тяжесть на горбу тащить? — простонал Кремень, скривившись так, словно у него уже отстегнулась поясница. — До Лиговки верст пять шлемдать. Плечи отсохнут к чертям собачьим. Буду при деньгах, но буквой «зю».

Я кивнул на ходивший ходуном настил, откуда на нас сыпалась труха:

— А на кой черт копыта убивать? Вон карета казенная идет. Может, подкинет в город?

Кремень сдвинул фуражку на лоб и грязной пятерней почесал затылок.

— На паровике-то оно, конечно, барство… Да только проводники там лютые, хуже цепных псов. Заметят нас — на ходу скинут, потом костей не соберешь.

В этот момент гудок наверху сменил тональность. Вместо обычного однотонного воя раздался залихватский, хулиганский перелив: трижды короткие гудки, затем один с простуженной хрипотцой — длинный.

Лицо Кремня, только что выражавшее вселенскую скорбь, вдруг просветлело, как у протертой спиртом иконы.

— Хотя… Слышь, как сипит? — Пахан растянул губы в щербатой улыбке. — Если там сегодня за рычагом Пров — а по гудку, зуб даю, это он, — то поговорить можно.

— Что за Пров? — уточнил я, уже прикидывая, какие тут тарифы на грузоперевозки.

— Машинист местный. Мужик он с пониманием, — уверенно заявил Кремень. — С ним и поговорить можно. Ему хоть черта лысого в тендерной посади, лишь бы налили. Долетим как баре!

— Ну, раз с пониманием… — Я выпрямился.

«Братцы» похватали мешки. Свинцовая ноша тянула к земле. Кряхтя и спотыкаясь, мы выволокли мешки наверх, к блестящим рельсам узкоколейки. Три, а то и четыре пуда веса. Да, если переть это на горбу, устали бы и добрались хорошо если к обеду.

Машина стояла на запасном пути, у водокачки, тяжело и ритмично дыша, словно загнанный зверь. Вблизи этот агрегат выглядел еще страшнее, чем из-под моста. Маленький, коренастый паровоз «Коломенка», зашитый в угловатый железный короб, пыхал дымом и шипел стравливаемым паром.

Из бокового окна будки высовывалась голова. Если бы не белки глаз и влажно блестящие зубы, её можно было бы принять за кусок угля.

— Дядя Пров! — гаркнул снизу Кремень, придерживая одной рукой ношу, а второй сбивая фуражку. — Здорово!

Машинист медленно повернул голову. Глаза его, красные от угольной пыли, сощурились.

— А, Кремень… — Голос у него был как скрежет колеса на повороте. — Живой, шельма? Кого это ты с собой притащил?

И он кивнул на меня.

— Это свои. Наша гамля! — весело выкрикнул Кремень.

— А что в мешках? Ежели краденое — идите лесом. Мне проблемы не нужны, я честный человек.

Он потянулся к рычагу, явно собираясь дать свисток и тронуться. Ситуация висела на волоске. Сивый, увидев черного, как черт, машиниста и огнедышащую топку, попятился и перекрестился.

Пришлось мне выступить вперед, мягко оттесняя Кремня.

— Не краденое, дядя. С-под земли добытое. Все честно! — стараясь перекричать шипение пара, заявил я.

Кремень тем временем залез за пазуху и достал сверток. Развернул тряпицу, и в сером утреннем свете блеснула золотистая чешуя.

— А это тебе, Пров Силыч. Свежак, на ольхе копченый, еще теплый. Лещ — во! Аж жир течет!

Ноздри машиниста дрогнули. Ветер донес до него аромат дымка и рыбы, перебив серную вонь угольного дыма.

— Мы и с углем подмогли бы, — тут же добавил Кремень, почуяв слабину. — Ребята мои двужильные! Чтобы тебе, Пров Силыч, спину лишний раз не сгибать!

Машинист хмыкнул, вытирая руки промасленной ветошью. Предложение даровой силы ему понравилось даже больше леща — кочегара у него не было, крутился в одиночку, а спина — она, как известно, не казенная и не железная.

— Ладно, — сказал он наконец, признавая нас за своих. — Подброшу до города. Только не суетитесь, стойте пока. Мне воду набрать надо, баки сухие. Сейчас зальемся и поедем взад.

Он протянул черную лапу, сграбастал рыбу и исчез в недрах кабины. Паровоз, сердито шикнув паром, медленно, со скрипом прополз десяток метров вперед и замер точно под нависшим брезентовым хоботом водокачки.

Пров ловко, по-обезьяньи, вскарабкался на боковой железный ящик и с грохотом откинул крышку люка.

Полилась вода. С шумом, бульканьем и брызгами она хлынула в недра железных коробов, опоясывающих котел.

— В танки льет, — со знанием дела объяснил Кремень Сивому, смотревшему на все это, раскрыв рот. — Это танк-паровоз. Вода у него с собой, по бокам, чтобы пореже заливать.

Когда вода потекла через край, Пров перекрыл вентиль и гаркнул:

— Всё! Напоили кормилицу! Ну что, вшивая команда, сигайте в тендер, на уголь. Только быстро! И чтоб тихо мне там, как мыши под веником.

Мы начали закидывать мешки через высокий железный борт. Железо лязгало. Сивый, закидывая последний мешок, поднатужился так, что, казалось, лопнут штаны, а потом сам кулем свалился на кучу угля. Следом запрыгнули мы.

Внутри было тесно, как в бане по-черному, и так же жарко. Но это был не банный, влажный дух, а сухой, испепеляющий зной. Остро и пряно пахло пропитавшим дощатый пол машинным маслом, угольной пылью и крепким самосадом.

Пров Пантелеев устроился на откидном сиденье с правой стороны, положив руку на длинный, отполированный ладонью рычаг регулятора. В зубах у него дымилась кривая, слюнявая самокрутка — «козья ножка».

— Ну, орлы, — вальяжно протянул он, выдыхая в закопченный потолок клубы вонючего дыма. — Кто там хвалился силой? Давай к лопате. Пар падает, кормить чуду-юду надобно!

Первым пошел Сивый. Он, привыкший к крестьянскому труду, уверенно схватил совковую лопату, зачерпнул блестящий уголь.

Пров лениво, не вставая с места, пнул сломанным сапогом педаль рычажного механизма шуровки.

Лязг!

Круглая чугунная дверца топки распахнулась на две половинки.

В полумрак будки, выжигая кислород, вырвался слепящий, бело-желтый свет. Жар ударил в лицо так, что у меня, казалось, затрещали брови, кожа мгновенно стянулась. Гудение огня заглушило перестук колес.