Заморыш

Глава 5

Глава 5

Глава 5

Глаза открылись сами, за мгновение до того, как скрипнула дверь.

В спальне было темно, я лежал, слушая дыхание спящих пацанов.

Слабость во всем теле была такая, что хоть вой.

«Ничего, — подумал я, сжимая и разжимая кулаки под дерюгой. — Мясо нарастет. Главное — голова на месте».

По проходу, тяжело ступая, уже шел дядька-надзиратель и методично, с ленивым садизмом лупил палкой по спинкам кроватей.

— А ну вставай, рвань, — уныло бубнил он. — Вши уже проснулись, а вы дрыхнете.

Я сел, за секунду до того, как палка опустилась на мою койку. Дядька прошел мимо, даже не взглянув.

Минута и в дортуаре начался шум и гомон, недовольных и еще спящих на ходу пацанов.

Как только все встали, пришлось топать в умывальню. Это был темный закуток с цинковым корытом. Вода ледяная, аж скулы сводило.

Мальчишки толкались, визжали, норовили пихнуть друг друга. Какой-то вихрастый заехал мне локтем в бок:

— Куда прешь!

Я даже не повернулся. Тратить силы на щенка? Много чести.

Просто ввинтился в толпу и оказался у воды.

Плеснул в лицо, смывая остатки сна. Фыркнул.

«Притворись ветошью, Саныч. Не отсвечивай».

В коридоре гулко, надсадно ударил колокол.

Звук проехался по нервам, вызывая мгновенное выделение слюны. Павловские рефлексы, мать их. Толпа, только что вялая и сонная, рванула к дверям столовой, давя друг друга. Стадо бежало к кормушке.

Я занял место с краю, спиной к стене.

На завтрак дали затируху — мучную болтушку на воде. В ней сиротливо плавали ошметки чего-то зеленого. Плюс ломоть черного, кислого хлеба.

На таком далеко не уедешь, но выбора не оставалось. Приходилось жевать.

— Строиться! На выход! — рявкнул Ипатьич, ковыряя в зубах.

Натянув картуз на самые глаза, я попытался ссутулиться, изображая забитого сиротку. Но всем нутром чувствовал, не выходит.

Двор встретил сыростью и туманом. У ворот уже топтался Спица, озираясь по сторонам.

«Вот и мой проводник. Осталось лишь уболтать его. Чтоб эта белобрысая Ариадна показала путь».

Я сделал пару шагов и картинно схватился за висок.

— Эй… Спица, — позвал я. — Погоди-ка.

Пацан глянул на меня.

— Постой, — сказал я как можно спокойнее. — Ты на работу?

— Ну да, в лавку. А что?

— Да я, братец, что-то дороги толком не помню. Проводишь?

Спица удивленно вскинул брови.

— Ты чего, Сень? С дуба рухнул? Уж года два туда ходишь!

— Голова еще кружится, — соврал я, не моргнув глазом. И коснулся виска показывая. — Все как в тумане.

Спица нахмурился, критически глядя на меня. Но затем в глазах его появлилось сочувствие.

— Ладно. Пошли, провожу твое благородие. Только давай живее, а то с меня шкуру спустят за опоздание!

Я кивнул, и мы вместе зашагали к выходу.

— Держись правее, — проговорил Спица лавируя в толпе.

Я молча следовал за ним, пытаясь не вляпаться ни в какую кучу. Вокруг стоял зубодробительный грохот, который здесь называли уличным шумом. Железные обода телег, пролеток и экипажей грохотали по камню. Создавая адскую какофонию. Одна-единственная пролетка создавала больше шума, чем десяток автомобилей! Этот грохот прорезали только хриплые, яростные крики извозчиков:

— Па-ади! Пади! — этакий местный аналог клаксона.

Мы вышли на широкую улицу. Мимо со звоном и лязгом медленно проползла вершина технологической мысли, трамвай на био-тяге, или, как его тут звали, конка. Пара замученных кляч тащили по рельсам набитый людьми вагон.

Экологичненько так. Мечта современной зоошизы. Вот бы сюда всех этих блаженных на пару деньков… Сразу бы мозги прочистились, — пронеслось в голове.

Мы проходим мимо артели мужиков в лаптях и рваных рубахах. Они на коленях, с тоской на бородатых лицах вручную укладывали булыжник в грязное месиво дороги.

Я посмотрел на их сбитые в кровь руки, усталые пустые глаза. Кому-то в грязи ковыряться, мостовые делать, кому-то ездить по ним. Просто конные коляски сменили шестисотые мерины.

Добро пожаловать в прекрасное прошлое. Кажется, меня уже от него тошнит.

Наконец, Спица свернул в переулок. Здесь уже не так грохотали экипажи.

— Отчаянный ты, Сенька. У меня-то еще лафа, — сочувственно проговорил он. — Целый день ленточки да пуговки перебираю в галантерейной лавке. Скука смертная. Хозяйка за каждой копейкой следит. Но хоть тепло и по башке не стучат.

— Ну, что не убивает, делает нас сильнее, — хмыкнув, произнес я себе под нос.

— Чего? — с непониманием покосился на меня Спица.

— Переживу как-нибудь, говорю. А как остальные? — перевел я тему.

— Ты что, правда не помнишь? — нахмурился он.

— Говорю, голова трещит все время! — раздраженно ответил я.

К счастью, Спица не обиделся.

— Да ладно тебе… Ну, в общем, у нас все при деле. Мямля наш в банях на Невском прописался. За копейку туши купеческие парит да веником охаживает. Жаловался на днях: какой-то барин его чуть этим самым веником не пришиб. Показалось ему, что Мямля над ним… Над его достоинством рассмеялся. А тот просто икнул не вовремя.

Я снова хмыкнул. Отличная перспектива у этого Мямли: умереть на рабочем месте из-за производственной травмы, нанесенной распаренным клиентом с комплексами.

— Васян конопатый, что в скобяной лавке служит, опять с приказчиком сцепился на неделе. Так Васян ему немного подправил мордас. Он же здоровый, сам знаешь. Выгонят его оттуда, как есть выгонят!

— А Грачик где? — вспомнил я сутулого.

— В типографии. Буковки свинцовые в строчки набирает. Работа непыльная. Только пальцы все время черные да кашляет он постоянно. От свинца, говорит. Зато помрет тихо-мирно, не то что мы с тобой.

— Да ты, я смотрю, нос не вешаешь! — шутливо ударил его по плечу. Он вздохнул и посмотрел на меня с искренней жалостью, как на приговоренного.

— Оно, конечно, Сенька, у нас у всех будущее не сахар. Но ты, брат, самый несчастливый билет вытянул. Остальные-то просто на каторге, а ты — на каторге у самого черта. Вишь, как он тебя приложил…

— Ничего. Буду внимательнее. Напильником железо шкрябать дело нехитрое, — мрачно ответил я.

Cпица как-то странно покосился на меня.

— Чудной ты стал, Сеня. Рассуждаешь, будто не от мира сего. И правда пришлый.

Разговор заглох. Сенина память наконец-то соизволила проснуться и подсказать, что мы подходим к нужному переулку. В конце его виднелись массивные, глухие ворота. Из-за ворот что-то громко ухало. Гм. Похоже, не зря так и называют, Глуховская. Тут оглохнешь…

— Ну, вот и причапали. — Спица остановился, не решаясь подойти к воротам ближе. — Узнаешь мастерскую-то?

— Спасибо, Спица, — ответил я. — Выручил!

А пацан, похлопав меня по плечу сочувственным жестом, быстро пошел дальше по улице, к своей скучной, но относительно безопасной жизни — к ленточкам и пуговкам. Мне бы так!

Над входом громоздилась вывеска:«Механическая мастерская купца 2-й гильдии Глухова» .

Это была не деревенская кузница. Это был завод в миниатюре. Огромное, длинное помещение, забитое людьми. Человек тридцать, не меньше. Настоящий муравейник. Под закопченным потолком крутясь тянулся длинный стальной вал. От него вниз, к станкам, шли десятки кожаных приводных ремней. Они хлопали, свистели, крутили точила и сверлильные станки. Все дрожало, лязгало и выло. Стены вибрировали.

К оглушению добавилась головная боль, а потом меня накрыли воспоминания Сеньки, которые показали, кто есть, кто.

В мастерской царила жесткая иерархия. Самого купца здесь, конечно, не было. Здесь имелся другой бог. В дальнем конце цеха на высоком помосте в застекленной будке сидел Игнат Сидорович Карежин — старший мастер и управляющий. Сухой старик в сюртуке. Он смотрел на копошащийся внизу люд сверху вниз как коршун. Его боялись все: и ученики, и подмастерья, и мастера.