Барин

Степан принял пальто и ничего не сказал.

В малой библиотеке Аполлон Григорьевич стоял у окна с фолиантом под мышкой, застегнутый на все пуговицы, и при виде меня даже не поднял бровей.

— Sero venientibus ossa, — произнес он.

— Опоздавшим — кости, — перевел я.

— Именно-с. Садитесь.

Урок он провел ровно, гонял по герундию так, что у меня заныла голова. Часы в углу отбили — он захлопнул фолиант, спрятал пенсне в футляр.

— Честь имею. — И вышел.

В малой гостиной Степан уже разливал чай.

— Ну, садись. Расскажу, что я нынче видела, а ты слушай и не перебивай.

Я сел.

— Владимир Феофилактович. — Она загнула палец, как Митрич давеча. — Человек честный и мягкий. Врать не умеет вовсе, а нынче старался — и это, дружок, ему на пользу.

— Он…

— Не перебивай. Безногий. — Второй палец. — Вот этот — настоящий. Береги.

— Берегу, — кивнул я, Старка мне был дорог. И его помощь, и отношение, я никогда не забуду.

— Мастерица Варя дельная. Ее замуж выдавать пора, а то засидится при машинках и озлится. Я погляжу за кого. Сорокина. Правильно взяли, из тех вдов, что не плачут, а работают. Девочки при ней будут в руках. А за кормилицей с ребенком пусть следит.

Она отставила чашку.

— И последнее. Порядок у вас наведен. Не все так хорошо, но хорошо. — Она поглядела на меня поверх стола. — Приют, дружок, держится на тебе. Остальные — рядом. Это хорошо, покуда ты в приюте. Вот только ты в нем не навсегда.

— Знаю.

— Знаешь. — Она кивнула. — Вот и думай.

На это я только вздохнул, дальше пошел пустой треп.

К приюту я подъезжал в четвертом часу, и небо уже наливалось синим.

Дежурный отпер сразу.

Я прошел коридором, миновал кладовую, поднялся по скрипучей лестнице — и остановился на верхней ступени.

Кот и Спица у печки. Сивый, Шмыга, Яська с кирпичом и Васян у стены. А в самом темном углу, за печкой, на корточках сидел Рябой.

— Ну, — сказал я. — Рассказывайте, голуби мои сизые. Удалось чего?