Барин

Глава 16

Глава 16

Глава 16

— О! — Шмыга опасливо покосился на сверток. — Неужто из этих?

— Да. — Я затянул холстину. — Собирайтесь. Только одевайтесь тепло и пару рогож или еще чего на снег киньте. Шмыга, фонари бери.

— Агась! — кивнул он.

— И мишени нужны, — добавил я. — Бутылки, крынки битые. Чтоб звенело да брызгало.

— У Даши крынка треснула надысь, — вспомнил Спица. — Она ее на полку убрала, все жалеет.

— Вот и заберем. Отмучается. Яська, метнись на кухню, выпроси весь бой, какой есть. Скажи — для дела, назад не воротим.

Он умчался, а я начал переодеваться. Барчуком по ночным пустырям не ходят.

Яська вернулся с торжеством и охапкой: две бутылки с отбитыми горлышками, треснувшая крынка, щербатый горшок и глиняная плошка.

— Дася восе не хотела давать! — доложил он, сгружая добро в мешок. — Говолит, илоды, из дому тасят!

— Права Даша, — согласился я. — Шмыга, ты понесешь так, чтоб не бренчало.

— Почему я-то? — шмыгнул он.

— Чтоб не задавал глупых вопросов, — хмыкнул я.

Стая заржала вполголоса. Шмыга надулся, и принялся укладывать все в мешок вместе с тряпками.

Патроны я рассовал по карманам полушубка сам.

— Все. — Я оглядел свое воинство: Сивый, Кот, Упырь, Спица, Шмыга с мешком, Яська с фонарями. — Идем тихо, двойками, шагов десять разрыву. Кот — головным. Увидел кого — не свисти, просто встань. Мы поймем.

— А куда идем-то? — не унимался Шмыга.

— На старое место, — сказал я. — Покойничков проведать. — И по тому, как разом притихла стая, понял: помнят.

Мы спустились через черных ход, и ночь встретила морозом. Ночной Петербург — город другой. Фонари горели через один. Снег на мостовой был укатан до звона, и шаги по нему отдавались далеко — потому шли мы краем, по рыхлому вдоль стен.

Кот вел головным — я и не слышал его, просто видел впереди тень, которая падала от подворотни к подворотне. За ним, отстав шагов на десять, топали Сивый с Упырем. Потом Спица со Шмыгой и мешком. Мы с Яськой замыкали.

Яська сопел рядом, таща фонари, и распирало его страшно.

— Сень, — не выдержал он шепотом. — А мозно я хоть аз пальну? Ну хоть азок?

— Из этих — нет. Тебя вместе с ружьем перевернет.

— А я уплусь!

— Упрется он. Там отдача — Шмыгу с ног сшибет, а в тебе весу — как в том мешке. Твое дело нынче — фонари да мишени. Мишенная команда — знаешь, какая это должность? Без тебя вся стрельба насмарку.

Яська приосанился и дальше нес фонари как знамена. Шли Загородным, мимо Пяти углов, — и чем дальше от дома, тем глуше делался город.

У Обводного пришлось переждать.

На мосту, у будки, топтался городовой — грел уши ладонями, приплясывал. Кот впереди просто встал и прижался к стене, и мы следом. Стояли долго, минут пять. Городовой наконец наплясался, крякнул и полез в будку — греться. Хлопнула дверца.

Кот качнулся — пошли.

За Обводным город кончился быстро, как обрезали. Потянулись заборы, склады, штабеля леса под снегом. Дорога пошла накатанная, санная — тут днем возили грузы к товарной станции, — и идти стало легче.

У длинного забора с провалом Кот не оборачиваясь поднял руку: свалка. Из-под снега горбами торчало городское добро.

— Мишеней добрать, — сказал я. — Яська, Шмыга, живо. Бутылки подходящие и крынки битые.

Пять минут — и мешок потяжелел вдвое. Яська нырял в кучи по пояс и выныривал с добычей, как крот, Шмыга придирчиво браковал.

— Будет. Не на неделю запасаем.

Слева, за пустырем, глухо простучал состав: товарняк полз по Варшавской ветке, подмигивая красным огоньком хвостового фонаря.

Ворота кладбища выросли из темноты черной аркой.

Створки стояли запертые, но нам в ворота и не надо было — Кот уверенно свернул вдоль ограды, к знакомому пролому. Прошли по одному, придерживая полы, чтоб не зацепить.

За оградой дорога еще держалась — укатанная к сторожке и церкви, — а после крестов кончилась и она.

Дальше лежал пустырь. Снежная целина до самой железнодорожной насыпи — ровная, белая, сияющая под звездами тем мертвенным зимним светом, при котором видно без луны. Ветер здесь гулял вольно, гнал поземку.

— Пришли, — сказал я. — Располагаемся.

Рубеж поставили по уму.

Одну керосинку у стрелковой позиции, прикрыв от ветра снежным бруствером. Вторую Яська утащил вперед, на полсотни шагов, — и там же, на снежной гряде, расставил посуду: бутылки, крынку, горшок, плошку. Расставил с толком, вразбежку, и бегом вернулся, пыхтя.

— Готово! Сень, а сто писать… тьфу, стлелять пелвым будешь?

— Первым — я. Всем — за спину и уши заткнуть. Сивый, тряпки стели.

Сивый приготовил место на снегу под лежку. Я аккуратно опустился на тряпки, снег подо мной скрипнул и продавился.

Берданка легла в руки тяжело.

— Глядите и слушайте, — сказал я не оборачиваясь. — Повторять не буду, а спрошу с каждого… Заряжаю.

Затвор лязгнул, патрон вошел туго, с маслянистым шорохом.

— Ложе — в плечо. Плотно, до упора, чтоб не гуляло. Отдача тут злая: будешь держать слабо — она тебе ключицу отобьет, а то и сломает. Щекой — к прикладу и не давить. Теперь — прицел… мушку — в прорезь. Целься под обрез, под самое донышко. Выдох и на выдохе — замри, а там жми плавно, тяни, как нитку из иглы.

Слева, за пустырем, нарастал стук — шел очередной товарняк.

«Ну, Господи, благослови».

Я дождался, пока навалится грохот, поймал бутылку в прицел — и потянул спуск.

ДАХ!

Берданка грохнула и саданула в плечо — крепко, зло, но терпимо. Дым отнесло ветром. На гряде, где стояла бутылка, осталось пустое место.

— Есть! — взвизгнул Яська, подпрыгнув. — Вдлебезги!

— Тихо ты. — Я передернул затвор, выбросил дымящуюся гильзу в снег. — Это полсотни шагов, тут и слепой попадет, пристрелять надо. Яська — плошку и горшок перенеси подальше. Вон туда, где куст торчит. Считай шаги.

Яська ускакал в темноту с фонарем, и было видно, как желтое пятно прыгает по целине.

— Сто семисят! — донеслось из темноты. — Дальсе суглоб!

— Ставь на сугроб!

Со ста семидесяти шагов пошла настоящая работа.

Огонек дальней керосинки Яська оставил при мишенях, и в его свете глиняный горшок был с ноготь. Я взял и выдохнул… Первая пуля ушла в молоко — снег фонтаном встал левее и выше.

— Мимо, — честно сказал я вслух. — Ветер сносит. Глядите: поземка справа налево — стало быть, беру правее на ладонь. И ниже: ночью огонь морочит, кажется ближе, чем есть.

Вторая — снег брызнул под самым сугробом.

Третья — горшок лопнул, разлетевшись черепками по снегу.

Сзади дружно выдохнули.

— Вот теперь дело. — Я сел, повел плечом. Оно ныло, наливалось, к утру будет слива сливой. — С упора — годится, а вот стоя…

Я поднялся, вскинул берданку с рук — и ствол повело. Тяжелая дура ходила, мушка плясала по всей гряде, руки — не держали. Я опустил ружье.

— А стоя — никак. — Я сказал это спокойно: факт есть факт. — Значит, работаем лежа. Запомнили? Теперь — штуцер.

Штуцер я зарядил двумя медными великанами, лег, вжался.

— Этот зверь аглицкий. Бьет как пушка…

ДА-ДАХ! И лягнуло так, что меня протащило. Плечо взвыло, а в ушах поплыл звон.

«Тише, тише… Плечо-то не казенное. Вот это машина, из такой дуплетом — и улететь можно».

Зато на гряде не стало плошки — и половины куста рядом с ней.

— Силен, — уважительно пробасил Сивый.

— Силен. — Я сел, отдышался. — И патронов к нему — кот наплакал… Ладно. Теперь — вы. По одному, с моего слова. Первый… — Я обвел взглядом стаю и наткнулся на немигающие бесцветные глаза. — Упырь.

Упырь молча лег.

Берданку он взял. Кисть его опустилась на шейку ложа как влитая. Он вжал приклад, замер — и замер весь, до последней жилки. Даже пар изо рта пошел реже.