Барин

— Понимаю, — медленно сказал я, и картинка в голове сложилась со щелчком, как барабан в револьвере. — Ему было что праздновать.

— Именно-с! — Стряпчий даже прищелкнул пальцами. — А теперь глядите, какая выходит картина. Жалованье его — триста рублей оклада, полтораста столовых да полтораста квартирных, итого шестьсот в год, сорок семь на руки в месяц. Опять же, жилье и еда забирают весьма солидную часть, да и мундир всегда должен быть опрятным. В общем, куда деваются деньги — не мое дело и не ваше, но золотым часам в этой арифметике взяться неоткуда. Неоткуда-с!

— Хм, — прикинул я расклады, и выходило отлично.

— И самое любопытное. — Он подался вперед, и голос его сделался бархатным до неприличия. — Мой человек потолковал кое с кем из палатских. Ни одна душа — слышите? — ни одна душа золотых часов у Свищева отродясь не видала. Более того: там, узнав об его заявлении, смеются-с. Писец соседнего стола так и сказал: у Порфирия Кузьмича из золота — одна ряса на иконе, да и та бумажная.

— Стало быть, часов не существовало, — констатировал я, хотя и до этого не сомневался.

— Стало быть, доказать, что были, невозможно, — поправил стряпчий с юридической брезгливостью. — А это для нас даже лучше. Ну-с, а теперь главное. — Он сложил руки на папке. — Идти к его начальству надобно.

— Я вас с собой звать хотел, — покосившись на стряпчего, улыбнулся я.

— И напрасно-с. — Марк Давидович покачал головой. — Ежели прихожу я — поверенный, лицо процессуальное, — визит делается официальным. Начальство пугается, запирается и дело наше каменеет. А ежели приходит юноша, воспитанник известной особы, неофициально, по-соседски… — он повел рукой, — то это не визит, а беседа. За беседу никто не отвечает. А сказать в беседе можно много больше, чем в визите.

— К кому стоит идти? — уточнил я.

— К начальнику его отделения. — Стряпчий заглянул в папку. — Надворный советник Кувшинников, Павел Аристархович. И вот о нем послушайте внимательно, это важно.

Он снял очки.

— Кувшинников — служака старой закалки. Тридцать лет лямки, из них десять правит отделением. Человек до крайности аккуратный: у него, говорят, входящие журналы можно в Эрмитаже выставлять. Скандалов не терпит до дрожи — за десять лет ни одной жалобы, ни одного дела по его отделению. И самое главное. — Марк Давидович выдержал паузу. — К Рождеству ждет Владимира в петлицу. Представление ушло, и думаю, он ждет этой награды, Арсений Иванович.

— А тут судебная хроника с его писцом в главной роли…

— … за две недели до вручения, — сладко договорил стряпчий, — есть для Павла Аристарховича катастрофа вселенского масштаба. Он вам не союзник, запомните. Он никому не союзник. Но он более всех на свете хочет, чтобы этой истории не было вовсе. Того же хотите и вы. Вот на этом и стойте.

— Понял, — кивнул я. — Адрес?

— Казенная палата, Казначейская улица, тринадцать, угол Екатерининского канала. Присутствие до пяти. — Он вернул очки на нос. — И, Арсений Иванович, голубчик. Никаких бумаг с собой, никаких имен без нужды и, я вас заклинаю, никаких денег. Кувшинникову деньги совать — это как в пороховой погреб со свечкой.

— Я с деньгами вообще осторожен, — оскалился я.

— С вами всегда интересно, — улыбнулся в ответ он.

Я поднялся и положил четвертную на стол. Бумажка исчезла в пухлой ладони мгновенно, — за это я Марка Давидовича отдельно уважал: человек не ломался и не изображал бессребреника.

— С вами приятно иметь дело, Марк Давыдович, — кивнул я и, опершись на трость, двинулся к выходу. — Всего доброго.

— И вам, Арсений Иванович. И, голубчик… — Он глянул поверх очков. — Аккуратнее там. Кувшинников не злодей, но перепуганный чиновник хуже злодея.

«Учту. Перепуганных я навидался — что чиновников, что с обрезами. Разница невелика».

На Литейный я поспел к обеду — и попал прямо к накрытому столу.

Анна Францевна оглядела меня, велела Степану поставить второй прибор и до самого супа не сказала ни слова. Только после, за котлетами, произнесла:

— С греческим я, к слову, уже присматриваю человека. Отставной преподаватель, из Ларинской гимназии, нужда заела, думаю, сговоримся. А там и остальные найдутся.

— Анна Францевна. Вы бы хоть меня спросили, выдержу ли я эту ораву учителей, — скривившись, протянул я, попытавшись взбрыкнуть.

— Выдержишь. — Она отрезала котлету. — Ты у меня двужильный. Да, и не вздумай завтра куда-нибудь запропасть: к семи мы званы к Шахматовым. Сюртук готов, я велела Глаше пройтись утюгом. Извозчика не бери, поедем в моей карете. И причешись по-человечески. — Она глянула на мою голову с сомнением. — А то ты вечно…

— Непременно, — со вздохом кивнул я, а там и учитель латыни объявился. Пришлось идти и грызть гранит науки.

В Малой библиотеке было натоплено и тихо. Аполлон Григорьевич уже стоял у окна — сухой, застегнутый на все пуговицы, с фолиантом под мышкой.

— Садитесь, юноша. Начнем с третьего склонения, пишите.

Я окунул перо и заскрипел.

Старик мерил ковер шагами и диктовал: доцент, доцентис, доценти… Рука выводила сама, а голову разрывало от мыслей.

«Завтра, значит, к Шахматовым. Сюртук, поклоны, вилочки-ножички. Опять свет, опять эти улыбки на аршин. Мда уж, на балу насмотрелся, на всю жизнь хватит».

— Genitivus, юноша! — Перо мое, оказывается, остановилось. — Родительный падеж, будьте любезны. Латынь не терпит витания в облаках.

— Виноват, Аполлон Григорьевич, — вздохнул я.

Я дописал, и старик поглядел в тетрадь, пожевал губами и продолжил диктовку.

«Нет, ты глянь на меня. Грека надо за жабры брать, и с Граве чего-то думать. Васяна вытаскивать, а я сижу и латынь учу. Доцент, доцентис, доценти. Красота».

Перо скрипело. Аполлон Григорьевич шелестел про исключения третьего склонения.

«Хотя… — Я макнул перо. — Ежели по уму, все правильно, надо подготовиться, подумать, я уже раз поспешил, чуть без головы не остался. Так что учим склонения. Amicus, amici».

Часы в углу гулко отбили два. Аполлон Григорьевич захлопнул фолиант ровно на бое — секунда в секунду, как отрезал.

— На сегодня довольно и, юноша… — Он снял пенсне и глянул на меня. — Склонения вы нынче писали верные, а мысли ваши были где угодно, только не здесь. В Риме за такое секли.

— Хорошо, что мы в Петербурге, Аполлон Григорьевич, — не удержался я.

— В Петербурге, — старик сухо хмыкнул, пряча пенсне в футляр, — секут больнее. Честь имею. — И он покинул малую библиотеку. Следом поднялся я и двинулся в малую гостиную на чаепитие с Анной Францевной, которое стало ритуалом.

Степан уже разливал чай.

— Как урок? — поинтересовалась моя опекунша, беря в руки чашку.

— Доцент, доцентис, доценти, — продекламировал я, и Анна Францев чуть улыбнулась уголками губ, кивнула, делая глоток.

Я сел на против нее в кресло, трость поставил рядом, Степан, поклонившись, покинул нас, прикрыв двери.

— Мария Федоровна намедни изволила заметить, — начала Анна Францевна, — что нынешняя молодежь садится в седло, как в кресло. Это она про молодого Оболенского, который на смотре…

Я слушал. Кивал где положено. Тонкий фарфор позвякивал, часы на камине тикали — и стрелки их, между прочим, подползали к трем.

Оболенский падал с лошади долго, со вкусом, с подробностями. Я ел глазами угол ковра и держал на лице почтительное внимание.

«Присутствие до пяти. Дорога до Казначейской — полчаса, это если ванька не сонный и мосты не забиты. Впритык».

— … и представь, каково было князю это выслушивать. — Анна Францевна отпила и поглядела на меня поверх чашки. — Ты нынче рассеян.

— Виноват. Латынь из головы не идет.