Игрок

Глава 2

Глава 2

Глава 2

Я не дернулся и не отвел глаз.

Полсекунды. Секунда.

Воротник давил на кадык и дышать было тяжко.

За плечом, у колонны, кто-то втянул воздух. Ждали. Ждали, что приютский вспыхнет, нагрубит, а то и драться полезет. Покажет, что он и есть та самая рвань, какой его назвали.

— Да, вы правы, господин хороший. Только ложки у нас деревянные. Серебро в других домах, в тех, где оно еще осталось. Откуда оно в приюте? — усмехнулся я.

Полсекунды зал переваривал мой ответ.

У Лизы возле пальмовой кадки дрогнул веер — поняла. Полковник с медалями отвернулся к окну, пряча усмешку в седые усы. Двое кадетов у ломберного стола переглянулись.

Имен я не назвал. Никого. Намек лег, не подкопаешься. Но в зале хватало тех, кто помнил газетные скандалы про заложенное фамильное серебро.

Бородатый насупился и дернулся.

У ломберного стола за спиной бородатого кто-то сухо хохотнул. Один раз. Коротко.

Бородатый имени не назвал. Звягинцев — назвался. Четко, по форме. А этот лез с оскорблениями безымянным.

Кадет натянул на лицо снисходительную усмешку, сделал картинный жест в сторону ломберного стола — для зрителей. Голос поднял на полтона:

— Что ж, господин Тропарев. Раз вы такой знаток серебряных дел… — тонкая усмешка, — может, и в штоссе разбираетесь? Окажите честь.

Я не двинулся, глянул на него, а потом произнес — мягко, доброжелательно, тоном обходительного провинциала, который не уверен, что правильно расслышал, и страсть как не хочет обидеть человека:

— Простите, господин?..

Бородатый выпрямил спину, вздернул подбородок и представился — сквозь зубы, с подчеркнутым достоинством, чтобы хоть как-то отыграть потерянный темп:

— Граве. Аркадий Львович. Первый кадетский корпус.

Я кивнул. Очень легким наклоном головы. На самой грани между вежливостью и насмешкой.

— Благодарю, господин Граве. Теперь хоть знаю, кто такую честь оказывает. Почему же и не сыграть. — Я позволил себе улыбку. — Только уговор, господа: я в этих ваших штоссах не мастер. У нас в приюте, конечно, тоже играли. Но отчего не поучиться у благородных людей. Авось чему дельному научите.

В зале кто-то хмыкнул. Полковник снова спрятал усмешку в усы.

— Что ж, господа. — Граве оправил мундир и кивнул своим. — Раз гость не возражает — присоединимся. Господин Тропарев, мы ведь не дикари, чтоб смотреть, как человек один отдувается.

И мы прошли к столу, я опустился на стул. Сел свободно, чуть ссутулившись.

Седобровый банкомет — в центре, колода у него. Лицо доброе, мягкое, как у дедушки с рождественской открытки. Только глаза не дедушкины — сухие, спокойные, оценивающие.

Круглощекий плюхнулся напротив, дыша на меня коньяком. Третий обошел стол и опустился слева от банкомета. Сам Граве сел по правую руку от седого — место хозяйское, напротив гостя.

— Извольте, юноша, — благодушно прогудел банкомет, и колода в его пальцах ожила. — Правила нехитрые. Берете карту — любую, какая по сердцу. Кладете на нее куш. Я мечу талию. Налево пойдет ваша карта — выиграли, дана. Направо — моя, бита. Вот и вся премудрость.

Говорил со мной как с дитятей. Тепло, подробно, по головке гладил каждым словом.

«Объясняет правила. Как лоху. Молодец, дед. Усыпляй, усыпляй».

— У нас ставка легкая, — вставил Граве, постукивая пальцем по сукну. — По двадцать пять рублей кон. Не люблю, знаете ли, мелочиться. Кровь не греет.

Я почесал затылок, посмотрел на сукно, как мужичок на ярмарке на цену за гуся.

— Двадцать пять, — вздохнул я. — У нас, простите, на сухари играли и щелбаны. Но раз благородные люди говорят, что кровь не греется — что ж. Прогреемся вместе.

Кадет рядом со Звягинцевым хохотнул в плечо. Кто-то за спиной хмыкнул. Сам Звягинцев чуть скривил губы — то ли в улыбке, то ли в сторону Граве.

— По двадцать пять, — кивнул я. — Только, господа, наперед: с моим умом промахнешься — без штанов выйдешь. А штаны казенные, мне их вечером сдавать.

Лиза за пальмой прыснула в веер.

Я несмело выудил из кармана двадцать пять рублей. Положил, чуть помяв пальцами, как кладут чужие деньги те, кому они редко попадают в руки. Граве усмехнулся.

Каждый из четверых отложил перед собой по двадцать пять. Граве — небрежно, не считая. Круглощекий — с легким щелчком. Третий — молча.

Седой обвел стол взглядом и кивнул.

— Господа выбирают карту.

Я взял семерку. Положил перед собой.

Граве выбрал валета. Круглощекий — десятку. Третий — даму.

— Куш на месте, господа?

Кивки.

Банкомет заметал — мягко, парами, с тихим шорохом по сукну. Налево. Направо. Налево.

Семерка моя легла налево.

— Дана, — развел руками банкомет.

Валет Граве — направо. Бита.

Десятка круглощекого — налево. Бита.

Дама третьего — направо. Бита.

— Везет же сиротке-то, — благодушно протянул кто-то из стариков, наблюдавших со стороны.

Круглощекий хмыкнул. Граве дернул челюстью, отслюнил из стопки следующие двадцать пять и шлепнул на сукно.

— Еще, — буркнул он.

«Завелся. Хорошо. Заводись, кадет».

Я не угадывал. Я считал.

Каждую карту, что банкомет вынимал и клал на сукно, я держал в голове. Масть, цифру, очередность. На Сходненской был катран — я туда полгода ходил. Сначала сидел в углу, тянул пиво и запоминал, как работают каталы: кто метит колоду ногтем, кто гнет, кто просто считает лучше всех за столом. Заодно и парочке фокусов выучился — там Семен Андреич, дядя Сема, охотно показывал тем, кто умел молчать, и за совсем смешные деньги.

Седой метал чисто. Идеально чисто — ни вольта, ни подрезки, ни заломанного уголка. Честнее некуда.

«Значит, шулерит не картой. Усыпит, раскачает, доведет стол до куража — а там лохи сами себя обчистят. Жадность вернее любой крапленой колоды. Класс, дед».

Второй кон.

Я положил на короля. Граве — на туза. Круглощекий — на валета. Третий снова на даму.

Талия пошла.

Король мой — направо. Бита.

Туз Граве — направо. Бита.

Валет круглощекого — направо. Бита.

Дама третьего — налево. Дана.

— О, и я в плюсе, — заметил третий, чуть подался вперед, забрал.

Граве потемнел лицом. Уже пятьдесят рублей.

«Раздражение пошло. Жадность за ним. Хорошо».

— Не повезло, господа, — сочувственно вздохнул седой и кивнул мне с теплой улыбкой. — А вы, юноша, не унывайте. Сами не понимаете, какая удача с вами рядом ходит.

«Точи, дед. Точи».

Я медленно отвел взгляд в сторону. Зевнул в кулак — будто заскучал.

Третий кон.

Я положил на даму. Граве — снова на туза, упрямо. Круглощекий — на короля. А дружок их — на десятку.

Талия пошла. Карты ложились мягко, парами.

Дама моя не вышла вовсе — кон закрылся раньше. Деньги вернулись.

Туз Граве — направо. Бита.

— Черт! — вырвалось у него негромко. Звягинцев за спиной едва заметно ухмыльнулся.

Король круглощекого — налево. Дана.

Десятка дружка их — направо. Бита.

— Везуч же я, как утопленник в полынье, — горестно протянул я. — Туда не туда. Хоть бы кто из дам пожалел сироту.

Круглощекий заржал в открытую. Лиза и девчата в стороне прыснули.

«Смейся. Половина колоды ушла. Счет у меня твердый».

Игра шла, к столу подтягивался народ.

— Гляди, приютский фартит, — шепнул кадетик соседу.

— Ничего. Седой его сейчас разует.

Следом не спеша подтянулись пажи. Шли вальяжно, будто делали залу одолжение самим своим приближением. Встали особняком от кадетов и оглядели стол так, словно им под нос сунули что-то с душком.

— Кадеты, как водится, чуют азарт раньше пороха, — обронил один паж, тонкий, с надменно вздернутой губой. Негромко. Но ровно так, чтобы услышали.