Игрок

— Всенепременно, мадам, — тут же закивал Дюбуа.

— Деньги на дорогу выдам в четверг. На гостиницу, на стол, на извозчиков… — она глянула на меня, — и на панихиду, отдельно.

— Благодарю, Анна Францевна.

— И последнее.

Она поднялась. Мы с французом вскочили следом.

— Мсье Дюбуа. Идите, вас Степан проводит. Мне с воспитанником еще парой слов перекинуться надо.

Француз раскланялся.

— Мадам, мсье Арсений. — И уплыл. Дверь притворилась, тихо стало.

Анна Францевна подошла к окну. Постояла спиной.

— Он отказал мне, — сказала она не оборачиваясь. — А сейчас у него педагогический долг проснулся.

Я промолчал, прикидывая, как выруливать.

— Что ты ему сказал? — в голосе Анны Францевны прозвучали стальные нотки.

— Нашел слова, — вырвалось у меня.

— Какие? — требовательно спросила она.

— Обыкновенные. Что учеба в дороге не прервется. Что человек он надежный, а с чужим я намаюсь.

Она обернулась.

— Арсений. Мне пятьдесят четыре года. Почти всю жизнь я слушаю, как мужчины рассказывают о своем долге. — Она подошла ближе. — От чего проснулся у него?

— Э-э-э, может, от совести? — Вышло весьма нелепо и, даже можно сказать, смешно.

Секунду она смотрела мне в глаза. Потом покачала головой — медленно, почти с восхищением:

— Бесенок и есть.

— Так я пойду собираться? — кивнул я на дверь.

— Ступай. — Она уже отвернулась к окну. — В четверг к обеду быть здесь. С вещами.

У двери меня догнало:

— Арсений.

— Да?

— В Москве — никаких карт! И никаких историй, о которых мне потом расскажут чужие люди.

— Понял, — закивал я.

— Врешь, — констатировала она, со вздохом. — Но хоть запомни!

Отвечать я уже не стал, только поклонился и, развернувшись, направился на выход.

Степан подал пальто, проводил до дверей. На дворе уже темнело, мороз прихватывал за уши. Поймал ваньку и покатил в приют.

Добрался уже в сумерках. Дежурный запустил меня внутрь.

В коридоре тянуло теплом и ужином. Ноги сами свернули на кухню.

Даша орудовала у плиты. Две девчонки помладше гремели мисками у лохани, третья резала хлеб. Увидели меня — стихли.

— Сень, ужинать будешь? — Даша уже тянулась за миской, не дожидаясь ответа.

— Буду. — В три шага я оказал у стола и сел. — А вы чего такие?

Девчонки переглянулись и прыснули.

— А то ты не знаешь. — Даша поставила передо мной миску. Каша, а поверх — шкварки. Всем шкварки, а мне горка. — Владимир Феофилактович днем приходил. Сказал… — она запнулась, — сказал, жалованье нам кладут. Мне семь рублей. Девочкам по пять. Как настоящим.

— Ну. Заработали — получайте. Все честно.

— Это ты придумал, — констатировала она.

— С чего взяла? — ухмыльнулся я.

— С того. — Даша отвернулась к плите, загремела заслонкой. Шея над платком порозовела. — Владимир Феофилактович отродясь бы не додумался. Он добрый, да у него все «так заведено».

Девчонка у лохани — мелкая, с косичкой — осмелела:

— Сень, а правда, что нам теперь и расчетная книжка будет? Как у больших?

— Наверняка, что заработала — все в книжку.

— Ой, — сказала другая и уронила миску в лохань. Подняла, прижала ее к груди. — А я маменьке на могилку оградку справлю. Копить буду.

Стало тихо. Только каша побулькивала.

— Справишь, — сказал я. — Пять рублей в месяц — к лету и справишь, — поддержал я ее начинание.

Даша через плечо глянула на меня. Так, что я предпочел уткнутся в миску и заработал ложкой.

«Ох, девка. Не смотри так».

Доел. Кость обглодал, мозг выбил о край стола, намазал на хлеб — Даша уже и кость научилась подкладывать так, будто случайно вышло.

— Спасибо, Даш. Царский ужин, — протянул я.

— Иди уж, — буркнула она, но голос был довольный.

И тут ударил колокол.

Приют зашевелился, зашаркал, потек к молельне. Я привычно пристроился в задний ряд.

Отец Иона возвышался на своем месте. Повел службу — баритон поплыл под сводами, малышня в передних рядах засопела и завозилась.

Я крестился, где положено, кланялся, где положено, а глаза сами шли по своим.

Вон Яська — вертится, чешет затылок култышкой, ему Спица уже отвесил подзатыльник для порядку. Вон Бяшка уже оброс своими кудрями. Васян стоит столбом, крестится размашисто. Кот со своей вечной улыбочкой. Сивый в углу, к стенке плечом — нога до сих пор к вечеру ноет, а он молчит. Шмыга с Упырем сзади, притихли.

«Стая!»

Иона с аналоя глянул поверх голов — прямо на меня. Я опустил глаза и перекрестился.

— … аминь.

Орава выдохнула и хлынула к дверям. Они в дортуары, а мы на чердак.

На чердаке все расселись по обычным местам. Печка гудела, Яська прилип к моему боку.

— Сень, а Сень. А лобята бают, к нам уцителей наблали. Взаплавду?

— Взаправду. Трех учителей и воспитательницу к девчонкам. С понедельника выйдут.

Чердак загудел.

— Это чему ж учить будут? — Спица подался вперед.

— Словесности. Истории с географией. А еще один — французскому, гимнастике и военному делу.

— Военному⁈ — Шмыга аж подскочил.

— Военному. Юнкер, кавалерист, без пяти минут офицер. Строй, дистанция, как карту читать, как местность. Фехтование, может, покажет.

Чердак взорвался.

— Саблей махать⁈

— Кто дурить будет — вылетит с занятий, юнкер шутить не приучен, — отрезал я.

— Да мы!.. Да чтоб я!.. — Шмыга захлебнулся от возмущения.

— А французский на кой? — Упырь скривился. — Мы ж не господа раскланиваться.

— И манеры эти, — поддержал Бяшка. — Вилочки-ложечки. Тьфу.

Я обвел их взглядом. Не спеша.

— Не господа, говоришь.

— Ну, — напрягся Упырь.

— А ну, напомни мне, кем ты летом ходил. Забыл? Так я напомню. Доходяга с Лиговки. Щипал мелочевку по карманам. Портки на веревке, вши строем, жрали хорошо если раз в день.

Народ начал переглядываться.

— Все так ходили, и я такой ходил. А теперь глянь на себя: сытый, обутый, в теплом. При деле, при копейке. Года не прошло.

Промолчал народ.

— Так с чего ты взял, что через год-другой тебе французский не понадобится? Ты знаешь, где будешь? Может, с купцами за одним столом. А может… — я усмехнулся, — может, кто из вас, обалдуев, и гимназию осилит.

— Гы, — сказал Васян. — Гимназию.

— А там, глядишь, и институт, — улыбнулся я.

— Институт! — заржал Спица. — Васян в институте! Хвосты крутить там.

— Ага, — тут же подхватил Шмыга, — благородных девиц!

Чердак лег.

Васян побагровел, сгреб Шмыгу за шиворот, но и сам уже ржал в голос.

Яська катался по полу дрыгая ногами:

— Васян-девица! В плятьице!

— Я те дам плятьице, клоп! Я тебя сейчас сам наряжу!

Чердак взвыл по новой.

Я переждал, пока отсмеются.

— Значит так. На французский и манеры ходят все. Не для красоты. Для дела: пригодится — будет, не пригодится — не отвалится. Гимнастика — все, дурь выгонять. А военное дело… — я выдержал паузу, и чердак подобрался, — военное дело для вас главное. Понятно излагаю?

— Понятно, — за всех ответил Кот.

— Тогда все. Кот — доставай шахматы.

Кот молча вытащил доску.

Расставили фигуры, стая стянулась кругом — смотреть у нас любили, хоть половина в правилах путалась до сих пор.

Кот двинул пешку, я ответил. Он подумал — и коня следом.

— Опять конем, — прошептал Шмыга. — Он завсегда конем.

— Цыц, — сказал Спица. — Не сбивай.

Игра шла, я разменял слона, подставил ладью — нарочно, проверить. Кот навис. Сопел. Ладью не взял — увидел вилку через два хода.

«Смотри-ка. Приметил».

— Долго думает, — зашептал Яська. — Сень, а цего он думает?