Когда расцветёт сакура

Я усмехнулся. Давно прошли времена, когда такое могло меня задеть.

Томоэ рядом со мной по-прежнему стояла неподвижно. В наш разговор она никак не вмешивалась, даже почти не реагировала. Я должен был поговорить с настоятелем сам. Не только битвами славится самурай.

— Кудо-сан, ты обвиняешься в измене, — тихо и веско обронил я, и лицо старика — к его чести — даже не дернулось.

Разумеется, он был готов к тому, что услышал. Иначе никогда не решился бы присоединиться к восстанию.

— Измене кому, мальчик? — он тряхнул седой бородой.

Самураи, что окружали его, недовольно зароптали и посмотрели на меня, но жестом я велел им успокоиться. Поверженный противник мог изгаляться, как ему вздумается. Это не сделает его поражение менее горьким.

— Это сёгун, которому ты прислуживаешь, изменил своей стране. Нашей стране! — он вскинул и потряс в воздухе кулаком.

Я почувствовал, как на щеке со шрамом дернулся желвак.

— Не забывайся, Кудо-сан. Я не прислуживаю сёгуну. Я — как и ты! — служу лишь стране. И, в отличие от тебя, я клятву не нарушал. Не предавал. От своих слов не отступал.

Я его задел. Я понял это, когда старик зашипел подобно потревоженной змее и оскалился.

— Какую клятву я нарушил, мальчишка? — он вскочил на ноги, готовый броситься на меня, и сразу несколько самураев схватили его за плечи, усаживая обратно на землю.

— Пусть стоит, — я жестом велел им отпустить его.

Старик повел плечами, стряхивая чужую хватку, и вскинул худой, острый подбородок с длинной седой бородой. Он вновь потряс в воздухе кулаком.

— Это сёгун нарушил свои клятвы! Он обещал не трогать монастыри пятьдесят лет — в память о том, что мы заняли вашу сторону в войне против Тайра. Сторону твоего отца, мальчишка.

Боковым зрением я уловил гримасу, пробежавшую по лицу Томоэ. Самураи, что окружали плененного монаха, отвели взгляды.

Он ведь говорил правду. Сёгун нарушил данное им обещание.

— И один раз мы могли стерпеть! Но второй — и сразу же за первым? Да есть ли у твоего сёгуна совесть? Да когда же он нажрется своими податями, отстроит уже все дворцы?!

Старый настоятель говорил и говорил, и его слова рассекали густой, тяжелый воздух подобно взмахам хлыста. Томоэ сцепила зубы и окаменела лицом, и я поступил точно также. Ничто не давало монастырям право восстать. Ничто. Даже если были подняты подати, даже если дважды…

— Дважды? — повторил я вслух, потому что назойливая мысль засела в голове и никак не хотела отпускать.

Старик подавился воздухом и уставился на меня с чувством глубочайшего презрения.

— Да, дважды! Дважды к нам приходили приказы от сёгуна об увеличении податей. Напрасно изводил чернила и пергамент…

— Где они? — потребовал я, и настоятель сперва не понял. — Где эти приказы? — нетерпеливо повторил и уловил на себе взгляд Томоэ.

Старик пожевал губы и окинул меня взглядом с хитрым, оценивающим прищуром.

— Может, дотла сгорели в пожаре, который ты устроил, — выплюнул он.

Я подавил раздражение.

— Монастырь не горел. Ты знаешь об этом лучше меня.

Еще несколько минут он колебался и буравил меня злым взглядом. Наконец, нехотя кивнул, закряхтел и развернулся, подав знак следовать за собой.

Я посмотрел на Томоэ и увидел у нее во взгляде отражение своих же мыслей.

Могло так получиться, что свершилась не одна измена.

А две.

Мы прошли за стариком по пепелищу, по выгоревшей до черноты земле и оказались во внутренней части монастыря: она не были тронута огнем, надежно укрытая высоким выступом скалы. По мягким бамбуковым циновкам мы проследовали за настоятелем в его покои: такие же простые и аскетичные, как и в моем родовом поместье. Ничего лишнего, кроме футона, простой деревянной ширмы-перегородки и низкого столика для каллиграфии. Толкнув в сторону подвижную створку, старик нашел во встроенной в стену нише два свитка и передал мне и Томоэ: из рук в руки. Кажется, спеси у него поубавилось.

Первый — тот, который взял я, оказался за подписью сёгуна Нарамаро Татибана.

Но затем Томоэ, развернув свой, выругалась едва слышно и помрачнела, и я понял, что наши опасения и подозрения были не беспочвенны. Молча сестра протянула мне свиток, и я увидел, что у нее дрожали губы.

Ацуми Татибана — гласила подпись.

Брат-бастард сёгуна.

Предатель.

Я встретился взглядом с Томоэ: ее глаза были холодны, как лед. Помедлив, она кивнула и поднесла к животу раскрытую ладонь.

Я был согласен.

Измену можно искупить лишь смертью.

— Тебе придется вернуться, Таро, — мрачно сказала сестра. — Вернуться и показать вот это, — она брезгливо приподняла свиток с подписью Ацуми-сана двумя пальцами, — отцу и сёгуну.