Когда расцветёт сакура

Отец молчал. Я завел руки под стол и стиснул кулаки, пытаясь обуздать гнев.

— Что скажешь, Такеш? — сёгун повернулся к нему. — Не слишком ли мягко?

— В самый раз, — проскрежетал отец, едва разомкнув губы. — У нас нет времени возиться. Все нужно сделать быстро.

— Жаль, что ты прав, — Нарамаро-сан покивал.

Захотелось помассировать глаза, но я сдержал себя. Непроницаемое, беспристрастное лицо, повторял я, встречая взгляд сёгуна. Слишком много людей в этом шатре ждут, пока дрогнет маска.

— Значит, решено, — он встал, и все поднялись следом. — Завтра на рассвете мы совершим казнь. И выдвинемся в Камакуру как можно скорее.

— Нужно время, чтобы отправить Асакура весть. И дождаться их самураев, — прохладно урезонил его поспешность отец.

— Тогда отправь кого-нибудь к ним сразу после совета. Я не хочу ждать, — тот небрежно повел плечами, и его взгляд вновь остановился на мне. — Отправь сына, он отлично доставляет послания.

— Как скажешь, — отец клацнул зубами, и несколько министров, что стояли рядом с ним, отшатнулись в разные стороны.

Он не сказал ни слова, когда мы покинули шатер сёгуна и торопливо шли по сонному, погруженному в вечернюю темноту лагерю.

Все союзы, что тщательно выстраивались. Все отношения, что сложились десятилетия назад. Все привычные действия. Все ожидаемые слова.

Всё рушилось прямо сейчас, на наших глазах. Сёгун вел себя непредсказуемо. Он принимал поспешные решения. Он отдавал приказы, которые были ему совсем несвойственны.

Я видел замешательство отца. Он пытался его скрывать, но я слишком хорошо успел изучить привычки Такеши Минамото, чтобы не заметить.

Думал ли он о том, о чем размышлял я сам? О следующей сёгуне. Кто придет на смену Нарамаро-сану? Ему задумчивый старший сын, которого никогда не признает войско? Или безумец Кёсукэ? Взрывной и неконтролируемый, словно лесной пожар. Он и от страны оставит лишь пепел да выгоревшую, выжженную дотла землю…

Но сейчас было не время и не место для этого разговора.

Мы дошли до шатра отца, и он наскоро набросал послание для Асакура.

Я увижусь с Хоши. По груди разлилась теплая волна, и слабо улыбнулся. Повидать с ней было бы славно — при других обстоятельствах.

— Не медли, — сказал мне отец, запечатав послание.

Я дожидался его, стоя спиной к пологу, и, подойдя ко мне, он сжал плечо.

— Поезжай прямо сейчас.

— Почему он указал на меня? В посланники сгодится и простой самурай, — взяв послание, я скрестил на груди руки.

Я был наследником клана, а не мальчишкой на побегушках.

— Нарамаро стал мелочным, — отец оскалился. — Позорная, показательная казнь Тадааки-сана. Это задание для тебя…

Он махнул единственной рукой и тут же сжал ее в кулак. На скулах залегли морщины, когда он нахмурился.

— Я вернусь как можно скорее, — твердо пообещал я.

К разговору про наследие сёгуната тоже стоило вернуться, и поскорее.

Отец кивнул на прощание, и, взяв седельную сумку, я покинул его шатер. Но прежде, чем я покинул лагерь, у меня оставалось еще одно дело. Перехватив поудобнее кинжал в ножнах, который я не мог прикрепить на пояс, я направился вглубь лагеря. Вокруг давно опустилась ночь, и редкие костры уже догорали, и больше не могли рассеивать сгустившийся мрак. Держась в тени, я скользил между шатрами и палатками, между навесами и футонами, что были разостланы прямо под открытым небом, пока не достиг стороны, на которой по негласному уговору разместились самураи Татибана.

Проникнуть в шатер Йоко с задней стороны не составило труда. Полог охраняли трое самураев, и лишь один стоял позади. Я усыпил его, надавив на особую точку на шее, и развел тяжелую ткань, пробравшись внутрь.

Йоко не спала. Настороженная, она стояла у полога и сжимала в ладони два сенбона — неловко и неумела. Она в любой момент была готова выскочить прочь, но, увидев меня, заметно обмякла и укоризненно покачала головой.

— Я могла позвать на помощь, — прошептала она, указав себе за спину, где неподвижно висел полог.

— Я думал, ты будешь спать, — я развел руками.

В темноте ее бледная кожа почти светилась, как и длинная, светлая ночная рубашка, один рукав которой сполз, обнажив острое плечо.

Пришлось заставить себя отвести взгляд.

Йоко смотрела на меня, выжидательно и немного тревожно, и покусывала нижнюю губу — всегда так делала, когда нервничала.

— Я не смогла убедить отца, — она виновато обхватила себя руками. — Он не особо мне поверил. Даже про побег… Я твердила, что сбежала сама, но он готов слушать, кого угодно, кроме меня… даже оговор Тадааки-сана пришелся ему ближе к сердцу.

Она печально вздохнула.

Я не знал слов, способных ее утешить. Что бы я ни сказал — все было бы ложью. Йоко прекрасно видела, что происходит. И прекрасно все понимала.

— Ты сделала то, что было в твоих силах, — я твердо на нее посмотрел. — Не стоит корить себя за решения и поступки других.

— Ты всегда делаешь больше, чем в твоих силах, — она упрямо тряхнула распущенными волосами, и я усмехнулся.

Подойдя к ней, двумя пальцами приподнял опущенный подбородок, чтобы поймать ее смущенный взгляд, который она постоянно отводила.

— Потому что я должен. А к себе ты несправедлива.

На ее губах расцвела неуверенная, робкая улыбка. Но очень быстро погасла, когда Йоко спохватилась.

— Что-то случилось? Ты бы не пришел ко мне просто так.

— А если я хотел тебя увидеть? — и это было правдой. Но лишь ее частью.

Она как-то незнакомо усмехнулась и прикусила губу. Я не стал дольше дурачиться.

— Я уезжаю со срочным посланием для Асакура, но скоро вернусь, — предупредил прежде, чем она начнет волноваться. — Тебе же я хочу передать это, — я достал кинжал, который скрывал, и протянул Йоко.

Она подняла на меня удивленный, ничего не понимающий взгляд.

— Тадааки-сана казнят на рассвете. Это поможет ему избежать позора, — просто сказал я.

Она вспыхнула, задохнувшись гневом и горечью, но мгновенно погасла, словно ветер задул пламя костра, когда оно едва занялось.

— Ты хочешь, чтобы я передала ему кинжал? — спросила она, сомкнув ладонь на его рукояти.

— Я бы сделал это сам, — глухо сказал я и отвел глаза. — Но меня к нему не подпустят. Он заслужил честной, достойной смерти. За все то, что для нас сделал.