Когда расцветёт сакура

— Говори, — велел ему отец спустя долгое молчание.

Он не приказал ему подняться, и потому Тадааки-сан остался на коленях. Его голос звучал глухо, когда он заговорил. Глухо, но твердо.

— Девочке грозила опасность, — сказал он, и в том, как старый самурай назвал Йоко, было что-то трогательное. — Я защищал невесту молодого господина.

Отец резко втянул носом воздух, став на мгновение похожим на хищного орла.

— Я должен был умереть, сражаясь. Я прошу прощения, что не смог.

Он ведь привел за собой Кёсукэ в наш лагерь. Все могло сложиться иначе, если бы встреча со вторым сыном сёгуна не состоялась.

Но это было малодушно: пенять на судьбу.

— Ты был нужен мне в Камакуре, — с ощутимым разочарованием сказал отец.

— Я знаю, господин, — Тадааки-сан кивнул склоненной головой. — Я подвел вас. Я готов искупить свой поступок кровью.

Отец поджал губы.

— Мне не нужна твоя смерть. Мне был нужен верный человек во дворце. Ступай прочь, — процедил он и резко взмахнул рукой.

На ноги Тадааки-сан поднимался тяжело, и вовсе не из-за полученных ран. Но повиновался он беспрекословно, и вскоре мы вновь остались вдвоем.

— Такеши-сама, — к нам подошли несколько самураев в цветах Минамото, и в говорившем я узнал человека, отвечавшего за личную охрану сёгуна. — Нарамаро-сама передает приглашение на ужин. Для вас и вашего наследника.

Прикрыв мимолетно глаза и поборов раздражение, отец кивнул. Когда самураи исчезли из вида, он повернулся ко мне.

— Нам нужно о многом поговорить, — он указал на полог. — Слуги приготовили для тебя воду. Я должен встретиться с человеком от Асакура. Вернусь — и мы продолжим.

— Как Хоши? — спросил я прежде, чем он ушел.

Лицо отца смягчилось, уголки губ дрогнули в слабом намеке на улыбку.

— Материнство ее очень украсило, — сказал он и, задержавшись, потрепал меня по плечо.

Потом он ушел, и я долго смотрел ему в спину, пока он не скрылся среди остальных самураев. Я успел выкупаться в уже остывшей воде, сменить одежду и даже наскоро перекусить, когда отец вновь показался в шатре.

Что-то неуловимо переменилось в нем, и я почувствовал это буквально с первой секунды, стоило ему откинуть полог. Когда я встал ему навстречу, он посмотрел на меня, склонив голову на бок — так обычно делала матушка.

— Я говорил с Йоко-химэ, — отец перешел сразу к сути. — Я никогда в жизни не одобрю то, что ты натворил, — в его голосе лязгнул металл. — Но я могу понять.

Я вскинул брови в немом удивлении. Что такого сказала ему Йоко? Какие нашла слова, чтобы склонить чашу в свою сторону?..

— Ты знал? Знал о ее происхождении? — спросил я, решив, что лучшего момента уже не будет.

— Да, — просто отозвался он.

— Ты потому возражал против помолвки?

— Не будь глупцом, Таро, — он недовольно взглянул на меня. — Или чувства совсем вскружили тебе голову? Не имеет значения, кто ее мать, пока отец — сёгун. У нее такие же права, как у законных детей.

На мгновение мне стало стыдно. Отец ведь был прав: чувства совсем вскружили мне голову.

Тем временем, ослабив завязки на поясе и отложив в сторону ножны с катаной, отец опустился на циновку рядом с низком столом и жестом предложил мне сесть.

— Тадааки-сан не имеет никакого отношения к нашему клану, — заговорил он, тяжело роняя каждое слово. — Он хотел похитить дочь сёгуна и исходил из своих корыстных соображений. Когда Кёсукэ увидел его в твоем лагере, ты как раз собирался заковать его в кандалы. Выяснив все, ты привез его к сёгуну — чтобы свершился справедливый суд.

— Отец… — потрясенно выдохнул я, и впервые на моей памяти Такеши Минамото отвел глаза. — Это… это недостойно чести самурая…

— Мальчишка! — рявкнул он и ударил кулаком по столу так, что подпрыгнули глиняные чашки и кувшин для чая. — Ты собрался меня учить?! Я — глава клана, ты подчинишься, если я прикажу!

Он продолжал бушевать, и яростная гримаса исказила его лицо. Редко я встречался со столь сильным гневом отца, и никогда прежде он не был направлен на меня.

— Таро! — позвал он, и я вскинул взгляд. — Тадааки-сан предложил эту ложь, и я ее принял. Ты сам не должен ничего говорить. Лишь кивни, чтобы подтвердить сказанное им.

Я нахмурился, чувствуя, как в груди бушевали непримиримые эмоции. Одна часть меня вопила, что ложь — оружие труса и слабака. Меня учили этому в детстве. Я впитал эту истину с молоком матери и вырос, будучи уверенным, что такой великий самурай, как мой отец, никогда в жизни не прибегнет ко лжи. Даже во благо.

Вторая же часть терзалась сомнениями. Версия — довольно складная и связанная — отводила от нашего клана любые подозрения. Да, останутся слухи и шепотки. Но они всегда были и будут, с их существованием можно только смириться. Но никто не посмеет обвинить нас — меня — в похищении Йоко. Никогда не посмеет обвинить меня в измене, и останутся лишь слова Кёсукэ, но сколько уже раз мы с ним дрались и сталкивались лбами?..

— Ты учил меня иначе. Ты и Мамору-сан всегда твердили, что самурай не должен лгать. Особенно — чтобы спасти свою шкуру, — невольно выпалил я и устыдился. Прозвучало по-детски-глупо, словно говорил обиженный ребенок.

— И это правда, — отец усмехнулся, но его глаза не улыбались — Не должен. Я верил в это долгое, очень долгое время. Пока не встретил твою мать. Пока у нас не родились дети. Легко не лгать, когда отвечаешь лишь за себя. Невозможно, когда несешь ответственность за чужие жизни, — серьезно и строго закончил он.

Он же придумал это все ради меня. Простая мысль пронзила меня, и на мгновение я сбился с дыхания. На скулах вспыхнули два пятна румянца: я ненавидел их с самого детства.

Отец молча смотрел на меня. Ждал, пока я все осознаю.

Он отводил от меня подозрения. Список того, за что я должен ответить, был и без того велик. Не хватало в нем лишь сговора против сёгуна…

— Бамбук гнется, но не ломается, Таро, — напомнил мне отец. — Мы должны быть гибкими, чтобы выиграть. Чтобы выстоять и выиграть, потому что люди, пытавшиеся тебя убить, — его голос едва заметно дрогнул, — не играют по правилам. И мы не будем, — закончил он веско и твердо, и в очередной раз я понял, почему за ним шли люди. Почему были готовы за него умереть.

«Невозможно не лгать, когда несешь ответственность за чужие жизни», — сказал отец, и был прав.

В моих руках жизнь Йоко, и я должен сделать все, чтобы ее защитить. Защитить нас.