Ферзь

Глава 23

Глава 23

Глава 23

Глаза открылись с заметным усилием.

Печурка еще пыхтела с прошлой закладки, но к утру стало прохладней. Я хрустнул шеей и сел.

Парни еще спали. Васян храпел так, что доски под ним отзывались мелкой дрожью. Сивый свернулся клубком в углу, прикрытый овчиной. Кот лежал на спине, накрыв лицо рукавом. Яська ворочался, бубнил во сне и улыбался во весь рот.

Поднявшись, я неторопливо натянул сапоги.

«Сегодня к полудню к Анне Францевне. Завтра — в свет», — всплыла сама собой мысль.

Не став будить парней, я спустился в приют.

В коридоре пахло вареной репой — Даша уже растопила плиту. Я прошел мимо кухни, не заглядывая, и спустился в подвал.

Старка уже был здесь и сидел на своей тележке у верстака, методично обрабатывая паяльником край прохудившегося таза.

Заметив движение, он оторвался от инструмента. Кустистые брови недовольно сдвинулись, оценивая мою помятую физиономию.

— Гляди-ка. Спозаранку вылез, — пробурчал старик. — Рожа у тебя, краше в гроб кладут. — Перехватив с края стола тряпку, он аккуратно смахнул остывающую каплю олова.

— Ничего, побегаем еще, — усмехнулся я.

Старка коротко хмыкнул в бороду. Жало паяльника снова зашипело, вгрызаясь в металл.

— Бродишь как неприкаянный. Шел бы поспал еще.

— Вылеживать бока некогда. В город надо.

— В город ему надо, — проворчал инвалид, накладывая свежую порцию припоя на шов. — Смотри, снова башку где-нибудь не сверни. Без тебя тяжко будет. Мне тут твоих лоботрясов хватает — вчера тиски чуть с корнем не вырвали, ироды. Глаз да глаз.

— Ничего, обтешутся, — усмехнувшись, я вернул тряпку на место.

— Иди уж. Не засти свет. Олово стынет.

Я поднялся в коридор и все же заглянул на кухню.

Даша возилась у печи. Голова в платке, рукава засучены. Услышала шаги — обернулась и чуть покраснела.

— Сеня. Садись, сейчас горячего подам.

Она тут же отрезала горбушку, плюхнула на нее масло — толстым желтым ломтем, как для попа на праздник, в тарелку положила каши и вареной репы. Подала молча. Глаза опущены.

Я взял. Откусил.

«Девка взрослеет, — кольнула мысль против воли. — И это плохо. Мне сейчас точно не до этого. И ей не надо. Не для меня цветы цветут. И не для нее».

— Спасибо.

— Маслом еще намазать?

— Хватит. Мне сегодня не на Масленицу.

Она едва заметно улыбнулась — уголком губ. Я кивнул и вышел.

В коридоре оказалась стая, бредущая на кухню. Ко мне тут же подскочил Бяшка. Картуз сбит на затылок, физиономия красная.

— Сень, я по делам по торговлишке!

— Ну? — кивнул я.

— Третий день кряду, Сень! — Бяшка вытащил из-за пазухи тетрадку, ткнул в страницу пальцем. — По пять–семь штук уходит! Полные брюки, костюмы и пальто! Ольга вчера приказчику такое втюхала, он аж извинялся, что только пятнадцать рублей с собой, побежал домой еще!

— Цены не сбавляете?

— Тверже камня, Сень! Как ты и учил! Уходит — значит, цена в самый раз!

— Завтра я с тобой пойду на Апрашку.

Бяшка моргнул. Поначалу не понял.

— Ты? — переспросил неуверенно. — Сам?

— Сам. Пройдусь, посмотрю, как все идет. Потом, может, и некогда будет. Все, иди жуй.

Через полчаса прозвенел колокол, созывая всех на утреннюю молитву. Отстояв положенное, я прогулялся по приюту. Дежурные с повязками гордо вышагивали по этажам. Костя начал вести уроки.

Времени до выезда оставалось часа полтора, и я полез на чердак одеваться. Кот молча наблюдал, как я застегиваю пиджак.

— Если что — ты главный, — кинул я через плечо. — На Апрашку к Бяшке загляните, разузнайте, как там. Яську с собой захватите, проветритесь. На днях к Митричу сходим и Грачику, там тоже осмотришься.

— Сделаю, Сень.

— Вот и славно, — кивнул я, снимая с гвоздя пальто.

Тяжелая эбеновая трость стояла у двери, прислоненная к косяку. Я взял ее в правую руку — золотой стержень внутри, как и положено, тянул руку вниз. Надо привыкать.

Я вышел во двор и, покинув приют, немного прогулялся, ловя извозчика, а там и на Литейный.

Особняк Адельсон принял меня привычной чопорностью. Степан, как всегда, ждал в прихожей. Он принял у меня пальто, а когда перехватил трость, покачнулся от тяжести и даже цокнул.

— Добрый день, Арсений свет-Иваныч. Маэстро Морис уже изволили прибыть-с.

Я хмыкнул.

— Маэстро — это с каких пор?

— С тех самых пор-с, как сами себя так представили в передней. — Степан позволил себе сухую, едва заметную улыбку, помогая мне. — Прошу следовать в малую гостиную. Там все обустроено.

— Анна Францевна?

— Изволят пить чай и ждать-с.

Я кивнул и пошел за Степаном по коридору. Под ногами скрипел паркет. Где-то в глубине дома играли на рояле — кто-то из прислуги учился, путал ноты.

Дверь в малую гостиную Степан открыл с почтением. Я вошел.

Комнату было не узнать.

Шторы широко раздвинуты — для света. Кушетка отодвинута к стене, на полу старый ковер, чтобы не запачкать паркет. В углу стоял манекен без головы и без рук, обтянутый темным сукном. На спинке кресла висел готовый фрак — черный, безупречно скроенный. Рядом, на столике, разложены нитки, мелок, плоские портновские ножницы и подушечка с иголками.

А посредине, размахивая желтой лентой, как поп кадилом, стоял Морис.

Вертелся он на месте так, будто внутри гудела пружинка, не дающая стоять ровно.

— О-о-о! Мсье Арсений! — взмахнул он руками. — Какое удовольствие видеть вас вновь! Прошу-с, прошу-с к свету! Сегодня великий день, я бы сказал, судьбоносный, потому что мы примеряем не пррросто пррредмет одежды, мы примеряем будущее!

Я едва не хмыкнул. Из-под Мориса в полный рост лез Моисей Маркович.

— Здравствуйте, Морис.

— Здравствуйте, мсье! Снимайте пальто… ах, уже сняли! Браво, мсье, темп — это все! Раздевайтесь, прошу-с, до сорочки! До сорочки, не стесняйтесь, тут все свои.

Анна Францевна сидела в кресле у окна с тонкой фарфоровой чашкой в руках. Светло-серое утреннее платье, волосы убраны просто, без украшений. Подняла на меня глаза, кивнула и ровно произнесла:

— Доброе утро, Арсений. Раздевайтесь, не мешайте человеку работать.

Я скинул пиджак, расстегнул ворот рубахи и стянул через голову, оставшись в нижней сорочке.

Морис ахнул так, будто с меня сняли кожу.

— Ой-вей, мсье… Какие ребра! Я вас умоляю, что вы кушаете у вашей опекунши? Между нами говоря, вы худы, как селедка после Йом-Кипура! У моей Хаечки тело справнее!

— Морис, — холодно уронила Анна Францевна от окна. — Поменьше комплиментов. Побольше шва.

— Мадам! — Морис вспыхнул как девица. — Я уже шью! У меня сердце шьет, у меня душа шьет, я весь тут шью! Вы только посмотрите, как я шью!

Он порхал вокруг меня. Сантиметр щелкал в пальцах булавки летали из подушечки в ткань и обратно. Я стоял столбом, по стойке смирно. По инструкции — руки в стороны, спину прямо, дышать спокойно.

— Так, плечо, — бормотал Морис себе под нос. — Плечо чуть в одну сторону, мсье… Опускайтесь, опускайтесь… Идеально-с! Манжет на полпальца удлиним… сюда, сюда заколем… Спина чуть-чуть… совсем чуть-чуть! Поясница идеальная, талию вижу — любая модница позавидует!

Я терпел молча.

И вот тут он добрался до подмышки.

Пальцы Мориса прошлись под рукавом сорочки — он подгонял шов проймы. Сантиметр обвил мою грудь под мышками. Я почувствовал, как Морис на секунду замер.

Потом отвел руку. Поднял глаза.

И заглянул — пристально, профессионально, без задних мыслей.

— Мсье, — протянул он медленно. — Что это у вас тут?

Я скосил глаза. И сам увидел — натертость. Кожа под мышкой, где обычно была кобура, стерлась, выделившись неровной красной полоской.