Ферзь

Мужик облегченно выдохнул, выкатился из кабинета, едва не задев меня плечом, нахлобучил шапку и рысью помчался к выходу.

Переступил порог и плотно прикрыл дверь. Владимир Феофилактович сидел за столом, гипнотизируя взглядом пачку ассигнаций. Пенсне съехало на самый кончик носа.

— Видели? — выдавил директор, поднимая ошалелые глаза. — Семьсот! А утром заезжал поверенный барона фон Шталя. Привез триста рублей и слезное письмо. Якобы барон изволил пребывать в отъезде и пропустил наше обращение. Тоже деликатно намекал, что огласка его сиятельству ни к чему.

Педагог нервно рассмеялся, убирая деньги в железный сейф.

— Статья сработала, — хрипло отозвался я, опускаясь стул. — Они платят не за помощь детям. Они хотят спокойствия.

Радость на лице директора резко потускнела.

— Если бы все решалось так просто, Арсений. Карантин снят, мальчики вернулись в город. В лавки, в мастерские, на склады.

Директор стянул пенсне и потер переносицу.

— Им не платят, как вы тогда и заметили. Бывший директор в карман, поди, все складывал, а теперь ребятам прямо заявляют: не нравится — пошли вон. — Надо это прекращать. — Голос Владимира Феофилактовича окреп. — В ближайшее время собираюсь пройтись по этим лавочникам. Буду требовать расчет. Если откажутся платить — заберу мальчишек. Найдем им другую работу, благо теперь у нас есть средства. Но…

Педагог замялся, бросив выразительный взгляд в мою сторону.

— … но вам нужна помощь, — закончил я за него.

— Вы пойдете со мной? Разумеется, когда окончательно окрепнете.

— Пойду, — коротко кивнул я, поднимаясь со стула. — Составьте список.

Добравшись до умывальни, я плеснул в лицо ледяной водой. Кожу мгновенно стянуло, остатки лихорадочного тумана вымыло из мыслей. На кухне я наскоро перехватил кусок пирога, запил тремя глотками чая. Спица, сидевший у окна с мотком бечевки, только молча мазнул по мне взглядом и кивнул.

Из кухни я прошел в коридор, потом в кладовку и полез на чердак.

У буржуйки сидел Шмыга, лениво строгающий щепку ножом.

Оглядевшись, я заметил на крюке свое пальто, а под ним и пиджак. Захватив одежду, подошел к своей постели, прямо на ней лежал револьвер в кобуре. Видимо, Упырь тогда сюда бросил.

Ладонь привычно ощупала кожаные ремни. Я перекинул сбрую через плечо, затянул пряжки. Следом оделся и похлопал по карманам. Тугая пачка ассигнаций была на месте. Пацаны ничего не взяли. Рядом звякнул металл. Я вытащил за цепочку часы. Фальшивка Сержа, кажется, так давно это было.

— Шмыга, — позвал я сипло.

Он мгновенно вскинул голову и спрятал нож в рукав.

— Ась?

— Грачик где?

— Так он Митричу помогает, как ты и велел, — отозвался Шмыга, шмыгнув носом.

— Хорошо, а то давненько его не видел.

Я нахлобучил кепку, застегнул пальто на все пуговицы до самого подбородка. Пора.

Спустившись вниз, я направился на выход.

Едва тяжелая парадная дверь приюта захлопнулась за спиной, я глотнул ледяного воздуха и спазм мгновенно скрутил грудную клетку. Пришлось навалиться плечом на стылую кирпичную стену и согнуться пополам, задыхаясь в лающем кашле.

Переждав приступ, вытер выступившие слезы и натянул воротник пальто повыше. Тело, едва оправившееся от лихорадки, отчаянно протестовало, не желая терпеть зимний холод. Дорога до знакомого перекрестка заняла вдвое больше времени, чем обычно. Ноги вязли в снежной каше, да и слабость никуда наделась.

Увидев знакомую дощатую конуру, я с трудом перевел дух. Толкнул обитую войлоком створку, пригнулся. Жаркая волна с въедливым привкусом канифоли и плавленого олова ударила в лицо.

Старка сидел на своем привычном месте. Он орудовал массивным паяльником над прохудившимся медным тазом. Увидев гостя, мастер коротко кивнул и вернулся к работе, виртуозно накладывая блестящий шов. Будто мы виделись только вчера.

— Хреново выглядишь, — буркнул лудильщик, опуская инструмент на металлическую подставку. — Краше в гроб кладут.

Стянув кепку, я присел на перевернутый ящик у раскаленной буржуйки.

— Здравствуй, Старка. Перебирайся к нам в приют.

Он смерил меня взглядом. Жесткие пальцы смахнули капли пота со лба.

— Совсем того, что ли, Сенька? С какого перепугу мне в вашу богадельню тащиться? У меня тут точка намоленная. Место хлебное. А там что? Да и говорили мы уже на этот счет. Чего воду-то толочь.

— Никто ж и не спорит, что место хлебное. Но порядки у нас там нынче новые. Будешь так же работать на себя и парней учить уму-разуму. Умеешь ты, батя. Пример подашь. Да и точку свою не бросишь. Мы посадим сюда смышленого парнишку. Он станет принимать заказы. Грязную посуду, дырявые самовары.

Старка нахмурился.

— А дальше что?

— А дальше телега забирает лом и везет в приютскую мастерскую. Там у тебя десяток подмастерьев. Парни выполняют черновую работу. Ты — сидишь в тепле, командуешь, делаешь тонкую пайку. Проверяешь качество. Готовый товар везем обратно в будку и выдаем клиентам. Да и не одну такую будку можно будет поставить. Хоть несколько, и тебе хорошо, и парням прибыток будет. Так еще и плату за их обучение поимеешь, и свой угол.

Лудильщик ошарашенно крякнул. Пальцы ветерана машинально потянулись к кисету с табаком.

— Ты белены объелся? — возмутился он, чиркая спичкой. — Так дела не делаются! Ремесло — оно тишину любит. И руки одни. А ты чего удумал. Это ж мы и у других работу отберем. Другим мастеровым тоже кушать надо!

— Всю не отберем, — отрезал я, протягивая руки к печке. — Ты станешь главным мастером. Но дело не только в деньгах, батя.

Выдержав паузу, я продолжил:

— Ты сидишь в этой конуре, как сыч. А там — мальчишки. Голодные до ремесла. Ты им не просто покажешь, ты им науку передашь. Профессию в руки. Вспомни себя. Много тебе после Шипки государство помогло? Ты мне помог, и я тебе хочу помочь. А ты мальчишкам.

Табачный дым густым облаком повис под низким потолком. Лицо Старки окаменело.

Ветеран затянулся глубоко, до хрипа в груди. Взгляд его опустился на обрубки, затем переместился на залатанный медный таз.

Старка сплюнул на шипящий металл печки.

— Иди к лешему, Сенька. Умеешь ты душу вывернуть. Мне подумать надо.

Уголки губ сами собой поползли вверх.

— Подумай, батя. Завтра пришлю телегу. Готовься к переезду.

Покинув будку лудильщика, мне пришлось ловить извозчика. Открытые сани заскользили по заснеженным улицам в сторону Мясной.

Петербург жил суетливой зимней жизнью. Фыркали паром лошади, волоча сани с дровами. Дворники остервенело скребли лед, а закутанные в рванье разносчики хрипло нахваливали горячий сбитень и пирожки. Холодный ветер забирался под пальто, заставляя прятать подбородок в воротник и давить подступающий кашель.

Прибыв на место, я скользнул в черный ход. Лестничные пролеты давались тяжело. Приходилось останавливаться и отдыхать.

Добравшись до нужной площадки, постучал в нужную дверь.

Замок сухо лязгнул. Створка скрипнула, являя узкую полоску света. На пороге возникла Пелагея. Узнав меня, она торопливо отступила в сторону, освобождая проход. Из комнаты пахнуло жаром натопленной печи и запахом густого мясного бульона.

Рябой сидел за столом. Он заметно раздался в плечах, на скулах проступил здоровый румянец. Смертельная бледность исчезла без следа.

— Что-то долго тебя не было, Пришлый, — хмуро бросил он, отодвигая от себя пустую кружку.

Достав из кармана платок, я тщательно утер нос и с шумом втянул воздух. Легкие неприятно саднило.

— Дела. — Голос прозвучал сипло. — Что надумал?

Рябой замолчал, осматривая меня, кивнул чему-то своему.

— Согласен, — выдохнул он, упираясь широкими ладонями в колени.