Ферзь

Пришлось жестко перехватить его за локоть, останавливая.

Одного взгляда на самодовольную, напыщенную физиономию управляющего хватило сполна. Непробиваемый идиот. Этот глупец искренне верил в собственную неуязвимость. Начнешь давить — упрется рогом. Выбивать из него деньги здесь и сейчас — пустая трата времени.

— Уходим, — ровным тоном скомандовал я.

Владимир Феофилактович замер.

— Арсений… но как же долг?

— Забираем детей и уходим, — жестко отрезал я, отсекая любые возражения. — С идиотами сделок не ведут.

— Что… — протянул управляющий, а я даже глазом не моргнул. Но вот стоящие рядом мастера переглянулись и даже усмехнулись аккуратно.

Учитель сглотнул, бросил испепеляющий взгляд на фабриканта, но спорить не посмел. Наклонившись, педагог бережно поднял на руки бесчувственную Настьку. Девочки торопливо побросали работу и устремились к выходу, надевая теплую одежду.

Наша делегация покидала табачную империю без единого выбитого рубля, но и черт с ними.

Приведя на улице Настьку в себя, мы отправили их в приют, а сами двинулись дальше.

Развернув лист, я невольно прищурился из-за летящего с неба снега. Следующий адрес располагался в двух кварталах.

— Братья Жуковы. — Вместе со словами изо рта вырвалось облачко пара. — Мыловаренный и салотопенный заводы. Идем пешком.

Огромная территория завода Жуковых напоминала крепость. Высоченный забор из почерневшего кирпича скрывал внутренний двор, откуда непрерывно валил густой едкий пар. Возле распахнутых ворот толпились ломовые извозчики.

Мы втиснулись в узкий проход между телегами, уставленными деревянными бочками.

Ориентироваться здесь оказалось невозможно. Ни вывесок, ни указателей. Из приземистого здания справа доносилось шипение, перекрывающее голоса рабочих. Наша делегация двинулась на звук.

Стоило толкнуть тяжелую, разбухшую от влаги дверь, как гортань моментально обожгло. Зал представлял собой адскую кухню. Над огромными чугунными котлами поднимались клубы пара. Полуголые мужики в фартуках орудовали длинными шестами, перемешивая варево. Склизкий пол покрывал слой мыльной пены.

Никто не обратил на нас ни малейшего внимания. Пришлось перехватить за плечо пробегающего мимо мужика с пустым ведром.

— Где начальство⁈ — гаркнул ему прямо в ухо, перекрывая рев.

Работяга вытаращил на нас глаза, непонимающе моргнул и ткнул грязным пальцем в сторону возвышения в конце цеха. Там, за деревянной перегородкой, виднелся силуэт конторщика.

Двинувшись вдоль кипящих чанов, Владимир Феофилактович внезапно остановился. Вцепился в мой рукав, указывая в сторону.

Возле сточной канавы, счищая лопатками грязный налет с остывающих бочек, копошились трое наших мальчишек. Они работали без рукавиц. Их предплечья были желтыми. Едкая щелочь методично разъедала кожу.

Учитель рванулся к конторке, не разбирая дороги. Поскользнувшись на мыльной луже, директор чудом удержался на ногах, налетев грудью прямо на дощатую перегородку.

— Кто здесь управляет⁈ — взревел он, колотя по стойке.

Из-за конторки нехотя поднялся лысеющий мужчина с густыми бакенбардами. Делец брезгливо стряхнул невидимую пылинку с суконного рукава, оценивающе оглядывая нашу процессию.

— Чего глотку дерешь? — лениво процедил он, доставая из кармана серебряный портсигар. — Здесь частное производство. Благотворительность по пятницам выдаем. Проваливайте.

Владимир Феофилактович шагнул за перегородку, и указал рукой в сторону воспитанников.

— Это сироты из приюта Шаховского! — Учитель трясся от ярости. — Вы им жалованье не платите полгода! Они вон все в волдырях уже!

Мужчина скривился.

— Издержки ремесла, — хмыкнул он, отводя взгляд. — Не нравится — забирайте своих выродков. А денег не дам. Хозяева в Москве. Идите жалуйтесь хоть полицмейстеру.

Делец собирался отвернуться, но письмоводитель внезапно преградил ему путь. Почувствовав вкус крови, решил отыгрывать свою роль, да и я не мешал.

— Санитарная комиссия Городской думы постановила, — монотонно завел крючкотвор, чеканя каждое слово, — что имеет место нарушение норм содержания химических веществ. Угроза эпидемии. Завтра утром сюда нагрянет инспекция. Опечатают все.

Я выступил из тени, закрепляя эффект.

— Простой цехов обойдется дороже. А мы ведь дойдем и до полицмейстера, и выше, — ровный тон резал фабричный гул. — Расскажем покупателям, что элитное мыло варится вперемешку с детским гноем. Не видно там на коже, желтая она или гной. Решай, пока мы не вышли за ворота.

Управляющий набычился. Желваки заходили ходуном. Оценив риски, он вытащил из кармана огрызок карандаша и торопливо набросал цифры на клочке картона. Свистнув пробегающего мимо подручного, мужчина сунул ему записку.

— Бегом в контору! Скажи выдать по счету немедленно.

Вскоре запыхавшийся рабочий приволок холщовый мешочек. Фабрикант вытряхнул на доски ровную стопку ассигнаций вместе с горстью серебра.

Владимир Феофилактович сгреб деньги, глядя на начальника цеха.

— С этого дня жалованье воспитанникам станете выплачивать ежемесячно, — отчеканил директор, указывая тростью на застывших в стороне мальчишек. — И чтобы к котлам едким больше не ставили.

Мужчина лишь глухо зарычал, отворачиваясь к своим гроссбухам.

Получив деньги и выведя детей на улицу, команда начала работать как единый, безжалостный механизм. Страх перед фабрикантами исчез.

На Воронежской улице мы ворвались в ткацкую мануфактуру Кожевникова под оглушительный вой мюль-машин. Дети, и не только наши воспитанники, ползали прямо под ныряющими стальными гребнями. Письмоводитель, набравшийся наглости, бесцеремонно сгреб со стола надсмотрщика штрафные книги. Одного упоминания закона восемьдесят шестого года о незаконном присвоении штрафного капитала хватило, чтобы управляющий раскошелился в страхе перед жандармами. Даже спорить не пришлось.

На Разъезжей улице в лицо ударил стук печатных прессов. Возле касс со шрифтами суетились пацаны с въевшейся в кутикулы черной краской. Увидев эти испачканные свинцом ладони, я моментально вспомнил Грачика, харкающего черной слюной на чердаке. Ввалившись в контору прямо перед сдачей крупного тиража, мы пригрозили забрать наборщиков у Шмидта. Риск неустоек склонил его к выплатам, как и двадцать минут криков и споров. Долг отсчитывали прямо на крышке станка.

Цех по сигарам на Клинском проспекте сдался без единого удара. Дети крутили дорогие сигары, впитывая никотин через поры. Одно упоминание имени миллионщицы Морозовой и угроза пустить слух о сиротах, больных туберкулезом, заставили хозяина выгрести кассу до дна. Репутация стоила дороже.

Владимир Феофилактович лично распахнул тяжелые двери, пропуская на заснеженную улицу последнюю партию освобожденных девчонок. Кожаная папка в руках письмоводителя приятно оттягивала руку, однако праздновать окончательную победу не приходилось. В листе оставалась финальная, самая крупная цель.

Пролетка остановилась у монументальных кованых ворот на Лиговском проспекте. Чугунолитейный гигант Франца Сан-Галли подавлял своими масштабами, раскинувшись на целый квартал. На проходной дежурили крепкие, вышколенные охранники, под полами сюртуков которых отчетливо угадывались кобуры.

Миновав кордон, мы погрузилась в настоящий индустриальный ад.

Жар печей бил в лицо упругой волной. Воздух дрожал от раскаленного марева. Снопы ослепительных искр с шипением взлетали под самые своды, осыпаясь на почерневшие спины рабочих. Грохот стоял такой, что закладывало уши. Среди этого пекла, сгибаясь под весом неподъемных корзин со шлаком, сновали щуплые фигурки подростков.

Хозяин местной империи заседал в Городской думе.