Давай по-взрослому

- Кто – кого, - смеется она. А потом добавляет изменившимся внезапно тоном: – Андрюш, так ведь дома совсем не так будет, да?

Оксанка. Любимая, сладкая, горячая, нежная моя. Единственная моя. Невеста моя. Будущая моя жена.

Не так. Не так, как здесь и сейчас – но что такое это «сейчас»?

Да, мы молчали эти четыре дня. Если не говорить о вещах, то они и происходить не будут, так? И мы не говорили. Мы четыре дня и ночи говорили о другом и – занимались любовью, сексом, спали друг с другом, ублажали друг друга, любили друг друга, трахались, е...ались – ведь все было. Все. Я не в смысле, что больше быть уже нечему, просто... Это рай какой-то был и были мы в нем четыре дня. Были нагие, голые, обнаженные, такие, какими родились и какими уйдем – и больше ничего.

И мы не говорили. Не говорили о том, как вернемся домой из нашей пятизвездочной серо-лондонской лагуны, в которой из этих четырех дней целых два были солнечными, а ведь это неслыханно – и все ради нашего медового месяца. Да, твою мать, а как это еще назвать? Мед ведь сплошной, никаким дегтем не испортить – но я и не подпускал его, деготь. Не говорили о том, изменится ли наша жизнь теперь, когда мы знаем, как было раньше и что следовало бы поменять. Не говорили о том, как выкроить время друг на друга, не бросая работы. Не говорили о нашей свадьбе.

Последнее еще самое приятное из всех. А остальное – нет, мы о нем не говорили. Мы знали, что стоит нам начать строить планы, и все

это

, эта волшебная оторванность от реальной жизни, эта отрешенность, этот полет в мир иной, наш мир, наш мирок здесь, в этом номере завершится. Это время уйдет безвозвратно.

И вот теперь, когда она произносит ключевое слово «дома», оно, это время, уходит. Его нет уже. Но... я явственно ощущаю, что мы не жалеем о нем, а теперь готовимся к грядущему. Уже начали готовиться.

Никто из нас не упоминал о работе. Я еще перед клоузингом туманно намекал Вольфингу, что мне нужно будет несколько дней на личные нужды. А на клоузинге был в такой яме, что во всеуслышанье заявлял, что мне надо отдохнуть где-нибудь, где не достанет рабочий сервак. Сейчас меня не волнует, усек ли Вольфинг, что это я тогда реально отпросил себя в честно заработанный отпуск. Отпуск этот начался четыре дня назад и продлится вольфинговской милостью еще с недельку, ну, максимум, дней десять.

- Оксан, а как у тебя сейчас на работе?

- У меня сэбббэтикал уже вторую неделю.

- Да ну, - блин, ведь так не бывает. - А как же ты тогда тут... с клоузинг байблом...

- А с чего ты взял, что я вообще должна была его составлять?

Мудак, больше треп левый слушай. Невольно обнимаю ее, мысленно прося прощение и за это, а она продолжает:

- Я прилетела вообще-то потому, что у меня были дела по другому проекту и меня очень долго и слезно просили вырваться. Да, - смеется она беззлобно, - и у меня могут быть дела. А на клоузинг заскочила попутно, для того, чтобы на месте сделать список выполнения условий и передать вашим кое-какую документацию по объектам. Чтоб не слать ее потом туда-сюда. Ну... и задержалась. А официально я вообще не должна была здесь находиться.

- Блин, повезло мне, дураку...

- Нам, дуракам. Нам обоим повезло. А ты?

- А я ж в отпуске еще десять дней.

- Помнится, в прошлом отпуске как раз начиналось самое интересное. А теперь Вольфинг твой тебя не натянет? – задорно глядя мне в глаза, нежно похлопывает меня по заднице, а я: - Эй, полегче... - со смехом ловлю ее за руку. Взяла моду.

- Не натянет. Куда ему до некоторых.

Она задумывается, разглядывая мое кольцо у себя на худеньком, длинненьком пальчике, словно прокручивает что-то у себя в голове, а я вдруг внезапно подношу его к губам и произношу то, о чем начал думать:

- Так что? Хватит нам десять дней распланировать все?

- Ты это о чем, Андрюш?

- Я это о нашей свадьбе, Оксан.

Она резко вздрагивает и закрывает глазки, а я прижимаю ее к себе, целую в лоб. Она беззвучно трясется с закрытыми глазами и блаженной улыбкой на губах.

- А что? – смотрит теперь на кольцо на пальце, а улыбка на ее губах делается уже насмешливой. – Так я не поняла, мне – что, всерьез сделали предложение?

- А ты думала, колечко железное, а на нем – стеклярус?

- Че, дорогое было? Хм... ну-ну...

Раньше она бы наехала, что не надо было тратиться, а теперь только кивает степенно, мол, так и надо. А меня заводит ее выпендреж и вообще-то опять трахнуть ее охота. Но надо же когда-то и о серьезных вещах говорить, е-мое.

- Так ты хочешь уже... скоро? – между тем опускает она глазки.

- Так я хочу уже позавчера, - не могу удержаться и строю из себя Голливуд, поднимая ее лицо за подбородок и глядя ей в глаза максимально пронизывающим взглядом. - И был бы рад до одного места, если б тогда, в конфи, где-нибудь в уголке совершенно случайно оказалось отделение

штандесамта

.

ЗАГСа.

«Я люблю тебя, Оксан» - думаю. Я люблю тебя за то, что ты сейчас плачешь. У тебя еще до хрена всякого, за что можно любить, за что вообще-то тоже люблю тебя, но сейчас я люблю тебя реально за это.

- Ладно, ладно... понял... Ты тоже, типа, не против... А насчет предложения, - говорю задушевно, – хочешь, повторю здесь и сейчас? Думаешь, слабо?

- Давай.

- Я люблю тебя, - говорю автоматом, не задумываясь, но искренне и глядя ей в заплаканные глаза. - Выходи за меня, - беру ее за руку, подношу ее к губам. - Будь моей женой. Ты согласна?

- Я согласна. И я люблю тебя, - потом, после того, как я поцеловал ее руку и ее саму: - Только ты не думай, что из меня получится какая-то там хорошая жена. Со мной же невозможно жить, забыл? И еще: найти человека, более далекого от совершенства, чем я, сложно, ты тоже в курсе? Я давно тебя предупреждала уже.

- А вот это мы как раз увидим, - говорю спокойно. – Я-то тоже не подарок, забыла?

- Не забыла, - она опять принимается разглядывать свою руку с кольцом на безымянном пальце: - Ну вот, - произносит задумчиво.

- Чего?

- Окольцевал.

- Ты вроде недовольна.

- Мне страшно, Андрюш.

- Трусиха.

- Адреналин. Голова кружится от мысли, что стану твоей женой.

- Больно не будет, обещаю.

Она прыскает со смеху, а я предпочитаю не спрашивать, о чем она только что подумала. Но она все посмеивается.

- Ну чего смешного, колись...

- Представила, как будешь называть меня «жена»... – на что я нежно ее целую. – А я тебя... о боже... страшно и странно... «муж».

- Чего ж тут страшного?

Но она продолжает угорать, а я тыкаю ее в бочок:

- Хорош, э. Что, со мной так жутко жить?