Давай по-взрослому

Ревностно тяну ее к себе и вваливаюсь в ее рот властным, яростным поцелуем, на который она отвечает с тем же отчаянием, страданием почти. Что это с ней? Я мог бы попытаться над этим задуматься, только где мне сейчас. Я и так еле держусь, кое-как доталкиваюсь до ее оргазма, который брызжет из нее вместе с бурным потоком слез.

Может, реально было бы попытаться отключить либидо и хотя бы сейчас понять, почему она плачет? Нет, нереально. Потому что ее взрыв смолачивает меня, вскинувшись, она сжимает меня изнутри... еще... еще... еще... и еще... она подхлестывает меня, подстегивает – не сдерживаться более, нет, и не думать, а разорваться самому подобно гранате и всыпаться в нее тысячью осколков, влиться в нее, упиться ее слезами, искупаться в них, выпив ее саму.

Сдавив ее пальцами, будто пытаясь продавить на ее теле вмятины, я кончаю в нее с глухим стоном, лбом упираюсь в нее... Мне хочется придавиться своими глазами к ее глазам, настолько заводят меня ее слезы. После оргазма я с тихим, глухим рычанием обхватываю ее. Мне хочется двигаться в ней еще, но он не может уже больше. А я только: «А-а-а...», - все поглаживаю ее, хоть сам уже из нее и вышел.

Кайф-то какой, думаю в сотый, в тысячный наверно с ней раз – и не хочется думать ничего больше. Не хочется понимать, от чего мне только что было кайфово – от секса с ней, ее тела, ее оргазмов, от того, что люблю ее безмерно или... от ее отчаяния, ее страдания, такого, будто отдавалась она мне на свою погибель.

Внезапно до меня доходит, что она лежит на кровати больная и совершенно голая, и я поспешно ее укрываю: - Замерзла...

- Ниче, согрелась как раз, - улыбается она сквозь слезы, - насморк прошел, - а сама как-то странно поглядывает на кровать.

- Че плачешь-то? – обнимаю ее и не признаюсь, что слезы ее меня возбуждают. – Больно сделал? Грубо слишком?

Она сначала отнекивается, потом упорно качает головой, не хочет говорить. Я окончательно понимаю, что плачет она не от того, что ей было так же офигительно хорошо со мной, как и мне – с ней. Поэтому наседаю уже пожеще:

- Если не скажешь, оттрахаю еще раз. Еще грубее и прямо сейчас. И не смей оскорблять мое мужское достоинство утверждением, что не смогу.

Вопреки моим расчетам это ее не смешит, и она наконец выдавливает из себя: - Просто я подумала, что ты не только со мной тут... на этой кровати...

- Опять... – нервно закатываю глаза.

- А ты как хотел. Сам же говорил - найти новую тебе в два счета...

- Не перефразируй...

- ...счастлив с ней будешь... А со мной привык типа.... Просто отвыкать не хочешь. И еще  - мы больные оба и друг от друга зависим.

И в этом – твоя любовь ко мне

, - плачет жалобней.

Вот же блин. Не могу долго обижать ее – когда она так плачет, мне ее реально жалко.

Тереблю ее, тяну к себе: - Слышь, не надо... Оксан... Ну, не надо... Не только в этом... Ну, не буду... Так счастлив, как с тобой, ни с кем не буду. Знаешь же сама, коза.

- Не знаю!

- Знаешь... все ты знаешь... – целую ее везде, вжимаю в себя ее лицо, глажу по запутавшейся, уставшей, бедной ее голове, надеясь, что ей слышно, как стучит сейчас мое сердце: - ...знаешь... знаешь...

Когда она захлебывается эмоциями – положительными, отрицательными, доводы на нее почти не действуют. Но теперь я не доводами беру, а просто... собой. Своим телом, прикосновениями. Целую ее, ласкаю. И все бормочу, повторяю ей:

- Знаешь... знаешь... знаешь...

- Ты сам сказал – я ничем не лучше... не лучше ее... никого... и я не нужна тебе, чтобы справиться... и вообще – непонятно, зачем я тебе нужна... трахать только...

- Не только. А тебе именно в этом хотелось быть кем-то особенным? – целую ее. - Хотелось быть моим лечением и быть лучше нее в этом? Ты не лечение. Утешься, ты гораздо больше. И ты лучше нее в другом. Во всем остальном. Чем лучше? Тем, какая ты есть. Вся, целиком. Лучше для меня.

- Ага... Только ты прекрасно без меня со всем справишься. И тобой никто не рулит.

- А ты рулить хотела? Оксан, ты серьезно рулить мной хотела? – смотрю ей в глаза, притянув близко ее лицо. – Разве ты этого хотела и теперь переживаешь, что не рулишь? Утешься. Я ведь люблю тебя – чего же тебе еще надо?

Новый год еще даже не наступил, когда мне удается-таки привести ее в чувство, уговорить, уболтать ее, заглушить удары, наносимые ей сомнениями, удары, которым она с такой готовностью себя подставляла. Монотонно повторяю ей, что «люблю» и тому подобное, и она расслабляется в моих руках, а в животике я то и дело нащупываю знакомые уже движения сыны.

Да-да, ее успокаивать теперь постоянно надо, а не расстраивать, а я – что?.. Нет, ведь все-таки, каков дебил... Тупой ублюдок... Мало, что к той упер, повелся на Оксанкины сопли – потом еще растравил ей душу. Ей же не слова – звука, взгляда достаточно... Это ж для нее, как цианистого калия доза в замедленном действии... Воображаю, сколько мне теперь предстоит залечивать мной же нанесенные раны. И без этого хватило уже... Ведь она, чуть что – опять кромсать себя пойдет, стопудово, или лопать да блевать потом. За ней же глаз да глаз нужен.

А как заправски меня вчера лечила. Тиран настоящий. И – вылечила же... Ночь не спала, ухаживала, пока меня выворачивало там. Я не соображал ни фига, а она успокаивала, уговаривала. Сильной же может быть, даром, что... глупая.

Глу-у-у-пая, думаю с наслаждением, запустив пальцы в ее волосы, массируя ее голову, затылочек ее, доводя ее до стонов, до урчания, словно кошечку. Моя кошечка... Моя... Вчера она ходила за мной, сегодня – я за ней. И как ей вообще живется на свете? Она же не вылезает из всяких там депрессий. Хорошо – успокоил ее сейчас. А не было б меня?

Нет, думаю, ухмыляясь своему открытию, это не она мне нужна, чтобы не свалиться, это я ей нужен. Боже, какой это кайф – быть нужным ей. А сам – да фигня, справлюсь как-нибудь. Без ее помощи. И на сей раз – никаких отмазок и подавлений. Это правда. А вот то, что нужен ей, что она нуждается во мне, как в воздухе, это... да словами не передать. Господи, это ж сколько всего должно было произойти, чтобы понял это. Через что пройти пришлось. Но не зря, значит.

Тина – о ней-то меньше всего думаю сейчас, но все-таки вспоминаю – нет, не о ней самой, а о том, что говорили. Вот она все пытала меня – за что да почему. За что Оксанку, за что не ее... Ни за что... Так вышло... И я благодарен – Оксанке или судьбе, в которую не верю, за все то, что познал с ней. Узнал с ней о себе. Понял себя. Поймет ли она когда-нибудь, я не знаю, да это и неважно.