Страница 28 из 66
— Ну не в белый же вдовий фартук рядиться? – Улада устало опустила руку с тяжелым кокошником. – Праздник на две недели, веселье кругом..
Словно в доказательство за дверью послышался звонкий девичий смех.
— Ряженой выглядеть не хочу, – буркнула я. – Без меня будет на кого поглазеть.
— Ну сама смотри, – Улада уложила кокошник назад в корзину. – Только князь будет гневаться, что не по его воле поступили.
Ближе к вечеру, когда внизу, в главной каменной палате, накрыли столы, князь явился за мной. Увидев, что я в скромном сарафане и в платке, накинутом на скрученные короной волосы, досадливо крякнул.
— Не приняла мои подарки?
— Приняла. Назад не отослала. Вон корзина стоит. Нравится все, но не хочу девкой ряженой перед вашими родственниками и гостями выступать. Я рома, а мы не носим наряды руссов.
— Ты не рома, – его взгляд сделался насмешливым. Словно глупую девчонку за вороватую руку поймал. – Я с первого дня это понял. Только мы с братом на спор отвлеклись, как ты тут же в рукопись писца заглянула. Полюбопытствовала, что он пишет, а значит, грамоте обучена. Ни один рома на нашем языке ни читать, ни писать не умеет, а у тебя, такой белолицей и светлоглазой, вдруг способности проявились.
— Меня дядька Петр обучил – командир ватаги скоморохов, – упорствовала я.
— Не ври, – произнес князь с укором. – Я просил его весточку прислать, как только они табор Гожо догонят, но Петр сказал, что писать не обучен. Тогда договорились, что он монету, сорванную с ожерелья рома, мне пришлет. Как знак того, что получилось Зорьку вернуть.
Я закусила губу. Ну нельзя мне князю открываться. Стоить только сказать одно слово, как всю правду до последней буквы из меня вытянет. Вижу же, какой въедливый.
— Молчишь? – князь вздохнул. – Что же, время придет, сама признаешься. А сейчас быстро переоденься. Я за дверью подожду.
Он открыл дверь и впустил топчущуюся за порогом Уладу.
Я еще плотнее сжала зубы. Князь нахмурился.
— Будешь противиться, я сам с тебя одежду сниму. Только учти, я могу не сдержаться, тело твое руками огладить. Люба ты мне.
Я стащила с головы платок и отдалась на волю служанки.
Спустились в каменные палаты мы вдвоем. Рука об руку. Стоило нам появиться на лестнице, как голоса смолкли. Все гости развернули головы в нашу сторону. Людей было так много, что я не сразу поняла, где среди них родные князя.
Они меня беспокоили больше всего. Как примут? Не затаят ли зло? Если Бажену со свету сживают наветами, то поневоле думается, что руку к ее несчастьям приложила Добронега. Как простить ту, из–за которой сослали в терем у реки? Что уж тогда говорить обо мне, незаконно занявшей горницу рядом с покоями князя? Тут не у одной, а сразу у двоих зубы будут точиться.
Я поискала их глазами, но только когда разошлись по местам, поняла, кто есть кто. Столы стояли скобой, где за поперечный прошли князь и две его супружниц, а к двум длинным направились остальные гости. С облегчением я отметила, что Олег не обидел жен, посадив рядом с собой приблуду, какой я себя здесь чувствовала. Мне указали на иную скамью, возле которой я и замерла, ожидая, когда княжеская семья рассядется.
По правую руку от супруга опустилась женщина в высоком кокошнике и в темных, но богато расшитых одеждах. Как я поняла – старшая жена. А по левую руку от него разместилась младшая, Бажена. Была она тиха и бледна, хотя румяна навела на пол–лица. Мне выделили место на скамье наискосок от нее, так что время рассмотреть женщину, попавшую в немилость у князя, я улучила. Милая, с пухлыми губами и небольшим носиком. Глаза заплаканы. И кокошник у нее не такой высокий, и одежды не кричаще–вычурные. Нет тяжелого бархата и мехов, какими укутала себя Добронега.
Бажена смотрелась противоположностью старшей супруги. Точно князь нарочно выбирал, чтобы ничто в ней не напоминало Добронегу. У той черты лица были крупными, глаза широко посаженными. Лицо круглое, брови густые, взор надменный. Про таких женщин говорят «кость широкая, рука тяжелая». Она только мазнула по мне взглядом, а у меня тут же засосало под сердцем от нехорошего предчувствия.