Страница 17 из 66
Глава 9
Мерно покачивалась повозка. Клонило ко сну. Ночь прошла в тревогах, поэтому я клевала носом.
— Успела хоть с Игорем поговорить? – Петр бросил мне подушку, чтобы удобно легла.
— Успела. Только ничего не почувствовала в ответ. Ни печали, ни радости. Жаль, что в прошлое заглянуть не дано.
— Успокойся на том, что даровано, – тяжелая рука Петра легла мне на голову. Потрепала волосы. – Живи, милая, будущим. Придумала, как ребенка назовешь?
— Добромилом. Хотела бы Игорем, как отца, да не могу. Пока враг жив, нельзя ему оставлять ни зацепочки. Если меня не достанет, то может угадать своего брата в ребенке.
— А если девочка?
Петр был мягок со мной, а мне уютно рядом с ним. Словно с родным человеком. Мы оба были одиноки. Он потерял дочь, а я родителей. А вместе.. Вместе нам было ради чего жить.
— Будет сын. Я знаю.
— Внучок, – с затаенной радостью в голосе произнес дядька Петр и, наклонившись, поцеловал меня в лоб.
До Града ехали больше двух недель. Погода резко менялась. То налетал злой ветер и хлестал дождем, то выпадал тихий снег. Ночевать в повозках – все равно, что обречь себя на смерть. Как бы мы не берегли одеяла, за день они успевали отсыреть и совсем не грели.
Останавливались в трактирах, где давали представление, а на ночь снимали комнаты, куда набивались под завязочку. Во–первых, снимать их было дорого, а во–вторых, холодно. Единственное, что мог предложить хозяин постоялого двора – бутыль с горячей водой или нагретый на огне и завернутый в тряпицу камень. А спать на полу, расстелив свои одеяла и прижавшись друг к дружке, было и для тела приятно, и для кармана. Делились на мужчин и женщин и расходились по разным углам.
Лишь для меня дядька Петр не жалел денег. Снимал пусть плохонькую, но отдельную комнатушку. Зорька делила со мной кровать, а стерег нас ложившийся на пол Егорка.
Женщины ора нашли способ заработать – делали порошок от клопов и прочих кровососов и продавали его хозяину ночлежки или исчесавшимся постояльцам. Капелька магии на горстку высушенной пахучей травы и ведро золы – вот и вся нехитра. Скручивали в тряпицу и вешали на грудь.
Траву собирали летом, часто вдоль дорог или на местах стоянки. Мирела отлично разбиралась в целебных и иных свойствах каждой былинки, какую обоз встречал на своем пути. Но порошок действовал, а потому нам ни разу не прилетело. Наоборот, нас ждали. В стужу развлечений мало.
К Граду подъехали ближе к ночи, и он не показался таким уж белокаменным, как о нем рассказывали. Мокрые стены, дорожные хляби, наглухо закрытые окна и двери. Только трактиры и постоялые дворы приветливо распахивали ворота, стараясь заманить к себе выгодных постояльцев. Знали, что останутся обозные не на одну ночь, а до конца зимы.
— С окраин город глядится всегда так. Уныло, – Егорка заметил, как у меня от разочарования скривилось лицо. – Но кто грязный обоз на главные улицы пустит? А вот когда выступать пойдем, тогда и подивишься и палатам белокаменным, и колокольне, что до неба достает.
— Мне бы к богам сходить. Богине Мокоши спасибо сказать, что бережет, – я обернулась на один из сундуков, куда припрятала моток крашенной овечьей пряжи. Лучше подношения для Великой Ткачихи нет.
— Холм с идолами недалеко от того постоялого двора, где мы остановимся, – подал голос дядька Петр. – Там и сходишь.
Он весь день отсыпался. Накануне ночью ходил к старой зазнобе, о чем мне, хихикнув, шепнула Зорька. А я уж думала, Петр совсем на женщин не смотрит.
— Дядька Петр, а почему вы никогда не ходите поклониться богам? Не о чем просить? – я переглянулась с Егоркой, у которого резко покраснели уши.
Шут тоже не был любителем разговаривать с богами. Я давно заметила, что скоморохи обходят их обитель стороной. То ли потому, что ряженые, а меняющих лики мало кто любит, то ли потому, что не верят в божественную силу. Были бы боги к ним благосклонны, не колесили неприкаянными по свету.
— Чтобы попросить, нужно сначала дать то, что высшим силам придется по нраву. А я не хочу гадать, в каком размере потом с меня долг спишется. Вдруг не потяну?
— А гнева Перуна не боитесь? Вдруг он вас за неверие молнией пришибет?
— Я для него все равно что вошь, – дядька Петр зевнул и потянулся. – Покруче заботы есть, чем следить за обозом скоморохов.
Я вздохнула. Может, Петру и его людям нечего бояться, а я должна думать о ребеночке. В родах всякое может произойти, и покровительство Великой Ткачихи не будет лишним.
— А ты чего такая хмурая? – садясь рядом с нами, дядька пихнул в бок Зору. Та сверкнула темными глазами.
— Не жалко вам будет со мной расстаться? – она дерзко вскинула подбородок. – А ведь меня со дня на день в другой табор заберут.
— Жалко. Никого от себя не отпустил бы, но.. – Петр тяжко вздохнул. – Каждому свой путь назначен.
— Я бабушку с собой заберу, – она покосилась на вожака ватаги, ожидая ответа.
— Если твой муж будет не против, – пожал плечами дядька. – Но сдается мне, старуха ему не нужна. Своих хватает.
— А вам нужна? – голос Зорьки звенел.
И я почувствовала, что она потому дерзка, что боится расплакаться. Понимала, что с таким приданным, как больная старуха, ее вряд ли примут.
А душа у внучки за Мирелу болела. Вот и выясняла она, согласится ли кормить ее бабушку ватажный командир.
— Спокойно можешь оставить, – уверенно заявил Петр. – Я за ней присмотрю. В беде не брошу. Будет мне если не матерью, то старшей сестрой.
В этот момент захотелось дядьку Петра расцеловать. Но Зорька кинулась первая, поэтому я не полезла устраивать свалку – с таким рвением мы могли перевернуть повозку.
Доехали до намеченного постоялого двора затемно. Быстро разгрузились и заняли комнаты. Хозяин трактира с незамысловатым названием «Щи да каша» расстарался накрыть столы для припозднившихся путников. Обозные вели себя вольно, шутили и смеялись, обнимались с хозяином и прислугой. Сразу было видно, что чувствуют себя как дома.
— Нам здесь каждая скрипучая доска знакома, каждую тараканью поганую харю знаем, – вытирая рот после кубка хмельного вина, ответил повеселевший дядька Петр. – Уже, считай, с десяток лет как зимуем в Граде и все на одном месте.
В комнату, что выделили мне, притащили свои вещи Зорька и ее бабушка.
— Я здесь ненадолго, – сказала Зора, бросая свой узел. – А бабушка за тобой присмотрит. Все же до родов близко, а она знатная повитуха. Меня на свет принимала и половину детей нашего табора. И к лекарскому делу способная.