Кровавый рубин

Ольга бросилась прочь, путаясь в подоле платья. Задыхаясь, она взлетела по лестнице и выскочила на улицу, желая только одного: добежать до своей комнаты и запереться на замок.

На тропинке к дому, заслоняя собой проход, стояла массивная фигура.

Иван Игнатьевич выглядел страшно. В лучах тусклого лунного света его лицо казалось высеченным из камня, глаза превратились в черные провалы, наполненные первобытной яростью.

— Я ведь просил тебя, Ольга, — голос его гремел, как первая майская гроза. — Просил не совать свой прекрасный нос туда, где мужские дела делаются.

— Иван Игнатьевич, там... там кровь... Во всех этих сосудах — кровь? Что вы там делаете?! — крикнула она, отступая.

Он не стал отвечать. Резким, коротким движением ударил ее по лицу. Ольга отлетела в сугроб, подсвечник упал в снег, и свечи погасли. В наступившей тишине она слышала только тяжелое, прерывистое дыхание мужа. Иван Игнатьевич несколько долгих секунд возвышался над ней, а затем развернулся и пошел прочь.

Утро встретило Ольгу серой дымкой за окном и невыносимой болью в скуле. Открыв глаза, она сразу увидела мужа. Дернулась испуганно, прижалась спиной к изголовью кровати. Однако сейчас он не стоял над ней, как вчера. Сейчас он стоял на коленях у ее кровати, уткнувшись лбом в край одеяла. Его огромные плечи подрагивали.

— Оленька... бес попутал... — глухо заговорил он, не поднимая головы. — Душа изболелась, дела приисковые с ума сводят. Прости зверя, не губи... Люблю ведь, очень тебя люблю.

Он поднял на нее красные, воспаленные глаза, в которых блестели настоящие слезы. Схватил за руку, покрывая кожу поцелуями, но Ольге казалось, что ее касается не человек, а холодная, чешуйчатая змея. Все те теплые чувства, что она взращивала к мужу несколько месяцев, исчезли, испарились за одну ночь. Вылетели из ее тела вместе с тем ударом. Остались лишь страх, животный ужас и желание бежать. Бежать что есть сил. Подальше, домой, в Петербург.

— Что это за место внизу? — дрожащим голосом спросила она, пытаясь отнять руку.

Лицо Верховодина мгновенно изменилось. Слезы не исчезли, но взгляд снова стал жестким и опасным.

— Больше туда не ходи, Ольга. Никогда. Это для твоего же блага. Ради дома нашего, ради детей, что будут у нас. Там — дело всей моей жизни. И больше тебе знать не надобно. Дай слово, что забудешь дорогу вниз. Дай слово, или я за себя не ручаюсь. Буду любить тебя пуще прежнего, богатствами осыплю, но и ты должна меня слушаться. Поняла?

Он сжал ее пальцы так сильно, что кости хрустнули. Ольга смотрела на него и понимала: тот человек, за которого она выходила замуж в Петербурге, никогда не существовал. Здесь, в тайге, жил другой, настоящий — Хозяин, который не остановится ни перед чем.

Ольга больше не выходила из своих покоев без нужды. Синяк на скуле налился багровой спелостью, а затем начал желтеть, но след на запястье от пальцев Ивана Игнатьевича будто прожег кожу глубже, до самой кости. В доме воцарилась удушливая тишина. Слуги ходили на цыпочках, Софья Аркадьевна проплывала мимо бледной тенью, и только глаза ее, холодные и всезнающие, неотступно следили за каждым движением хозяйки.

По ночам из вентиляционных решеток печей доносился теперь не просто холод, а странные звуки: низкое, утробное гудение, похожее на хор сотен голосов, поющих одну бесконечную ноту. Ольге казалось, что дом дышит, что под паркетом пульсируют те самые багровые жилы, которые она видела в лаборатории.

Однажды вечером, когда метель особенно яростно билась в окна, Катя, задергивая шторы, вдруг упала перед Ольгой на колени. Руки ее дрожали, а лицо было серым от ужаса.

— Ольга Николавна, милая, уезжать надо! — сорвалась она на приглушенный крик. — Не ровен час, и нас с вами в тот подвал снесут. Я ночью видела... видела, как из лесу к дому тени шли. Не люди то были, Ольга Николавна, ох, не люди! Они к пристройке той ластятся, точно собаки к хозяину. Бежать надо, бежать, не дожидаясь весны! Весной все растает, повозка не проедет, пока дорога не высохнет, а дождемся ли мы?

— Куда бежать, Катя? — горько отозвалась Ольга, глядя на свои бледные руки. — Кругом тайга на сотни верст. Иван Игнатьевич меня из-под земли достанет.

То дикое желание уехать в Петербург давно испарилось в ней, пало под натиском логики. Не примет ее семья назад, не защитит. Родной отец, продавший ее за долги, вернет обратно мужу. И тот тогда совсем озвереет. Лучше не злить его, быть послушной.

— Не достанет, Ольга Николавна! — Катя схватила ее за край платья. — Вы посмотрите, что с домом делается. Стены-то... они ведь сосут нас. Вы бледная вся, служанки мрут, как мухи. У нас ведь еще две смерти были, Ольга Николавна! Умоляю, напишите папеньке, пусть вызволяет!

Ольга хотела ответить, но внезапный приступ тошноты скрутил ее так сильно, что она едва успела схватиться за край стола. Голова закружилась, мир на мгновение подернулся черной пеленой. Катя вскрикнула, подхватывая хозяйку.

Когда дурнота немного отступила, Ольга опустилась в кресло, прислушиваясь к странному, новому ощущению внутри. Это не была слабость от малокровия или простуды. Это было нечто иное, пока еще незнакомое.

Она прижала ладонь к животу. Там, в самой глубине, зарождалась крошечная жизнь. Но вместо радости Ольга почувствовала ледяной, парализующий ужас. Она вспомнила слова мужа: «Ради детей, что будут у нас... Там — дело всей моей жизни».

Теперь ей не уехать от него, никогда не сбежать. Теперь они навеки повязаны. Будет ребенок, и никуда уже страшный муж ее не отпустит. На веки вечные заперта Ольга в этом доме, отдана чудовищу по имени Иван Игнатьевич Верховодин.