Страница 193 из 342
Глава 17
— Эх, Анвер, Анвер..
Королева поставила пустой кубок рядом с кувшином и легла на кровать так, чтобы видеть пляшущие языки пламени в камине. Это Роуз попросила служанку разжечь огонь в стылой комнате.
Остров Пигеон располагался севернее лабиринтов, и осень сюда пришла в одночасье. Поднялся тревожный ветер, тронул сердитым порывом листву уставших деревьев, заставил кружиться в воздухе золу, назло людям, прячущимся по домам, метнул ее в окна, а напоследок пригнал стадо тяжелых туч, пролившихся на землю холодными слезами. С упорством ратного барабанщика стучал дождь по жестяным крышам, тонкими ручейками разрисовывал стекло, заставляя кутаться и желать живого тепла.
Если бы Роуз оказалась дома, она порадовалась бы тихому вечеру у камина, но рядом с Лолибон.. Хоть и лежала та в расслабленной позе сытой кошки, но немигающий взгляд и жуткая задумчивая улыбка настораживали. Приходило на ум сравнение, что с такой улыбкой должно быть палач смотрит на хорошо проделанную им работу, испытывая профессиональную гордость убийцы.
— Эх, Анвер, Анвер, – еще раз повторила Лолибон и потянулась всем телом, нежась в тепле каминного огня. – Глупый и нежный мальчик. А ты помнишь свой первый раз? – вдруг спросила она, поднявшись на локте и с интересом уставившись на Роуз.
— Нет, не помню, – ответила покрасневшая от неловкости девушка.
— Стесняешься? Ни за что не поверю, что можно забыть ночь превращения в женщину. Ну, или день, – над чем-то засмеялась Лолибон. – Ты была пьяна? Нет? А хочешь, я тебе про свой первый раз расскажу?
И, не дожидаясь ответа, придя в заметное волнение, она перебралась на сторону Роуз.
— Открою тебе страшную тайну! – обдав винным духом, зашептала рассказчица, театрально распахнув и без того большие глаза. – Я не всегда была королевой, и голубой крови во мне ни капли. А течет по этим венам, – Лолибон вытянула вперед тонкие руки, – кровь моего отца Рыжего Брыска да матери Гульхерьи-домоседки. И относились мы к высокородным господам весьма условно – папенька обучал богатых сынков ратному искусству. Помахать двуручным мечом, пострелять из лука, сойтись в схватке на пиках или ножах – вот чем он был рад заниматься круглые сутки, забывая о родном доме, хворой жене и малом дитяти, появившемся на свет пару годочков назад. Но подвели мы с мамкой его: сначала я, потому что родилась не мальчиком, а потом матушка, потому как устала бороться с одиночеством и болезнями и, не простившись ни с кем, отдала богу душу.
Пришлось Рыжему Брыску таскать меня за собой по всяким поместьям, куда звали его как знаменитого учителя воинского дела. Во время уроков сидела я в углу тихой мышкой, поскольку однажды папенька, раздраженный плачем дочки, ударил меня так крепко, что я враз позабыла все слова и звуки.
Роуз смотрела на Лолибон, открыв рот. Только что перед ней полулежала изнеженная королева, а сейчас она слушала человека со свойственным простым людям говором. Эта разительная перемена удивила принцессу, и она невольно прониклась симпатией к той маленькой девочке, рано потерявшей мать.
— Шли года, я росла, а вместе со мной росло желание доказать отцу, что и дочерям под силу стать сильными, быстрыми и умелыми воинами. Чтобы однажды он увидел, как я могу противостоять любому из его учеников, и гордился мною. Чтобы не смотрел, как на обузу, перестал говорить при всяком удобном случае: «Эх, был бы у меня сын..»
— Получилось? – не удержалась Роуз. Лолибон рассказывала о своем детстве с затаенной болью, и в душе слушательницы зародилось сочувствие.
— Получилось, – глаза Лоли, до этого горевшие азартным огнем, погрустнели. – Увидев, как я ловко орудую кинжалом и пикой, отец сделал из меня мальчика для битья, и с тех пор дворянские сынки отрабатывали на мне удары. Но я только крепче сжимала зубы. Ничего, что я не могла уснуть от ноющих ран и ушибов, ничего, что меня коротко стригли, а мое тело забыло, что такое платье и девичьи туфли, зато я прошла такую боевую школу, что к тринадцати годам стала непобедимой среди сверстников. Мало какому папиному ученику удавалось положить меня на лопатки, я неизменно оказывалась сверху, хотя ростом была меньше любого из них.
Но однажды все изменилось.
Нас пригласили в весьма богатый дом, где учениками отца стали два брата. Дард и Виль с самого начала показались мне не по годам взрослыми, хотя один из них был моим ровесником, а другой – на пару лет старше. Я не говорю об их стати. Тут все как обычно для юнцов – длинноногие и нескладные. Я говорю о железном костяке, который с первого момента заметен у сильных духом: серьезных, знающих, что хотят получить от жизни, и упорно добивающихся своего.
Только много лет спустя, когда нас троих накрыла первая любовь, я поняла, какие братья на самом деле ранимые и трепетные.
Королева говорила, а у Роуз щемило сердце. Она знала, что у этой истории нет счастливого конца, иначе Лоли не сидела бы сейчас в плохо натопленной комнате и не изливала душу своей пленнице.
— В том замке мы с отцом задержались надолго. Братья прилежно изучали приемы боя, оттачивали мастерство и, что особо радовало, ни разу не позволили отцу прикрикнуть на меня или как-нибудь унизить.
Рыжий Брыск присмирел, не заставлял коротко стричь волосы, даже сходил со мной на ярмарку, где расщедрился и купил два нарядных платья и узконосые туфли.
В лавке, где швея сноровисто подгоняла по моей фигуре новую одежду, хозяйка невзначай заметила, что пора бы мне носить подобающее для девушки белье. И только тогда я осознала, что перестала быть плоскогрудой, а мои соски болят вовсе не из-за того, что в учебном бою часто падаю на пол.
Вскоре появились и другие ежемесячные доказательства моей зрелости. Ты понимаешь, о чем я говорю.
Братья тоже заметили перемены во мне. Если до этого мы могли кувыркаться, не обращая внимания, где и как переплелись руки-ноги, то теперь я все чаще ловила на себе их внимательные, а порой и удивленные взгляды, словно мы не были знакомы почти год, а повстречались только вчера.
Прошел год, другой, братья все чаще отказывались вступать со мной в бой, но я настаивала, сама лезла на рожон, даже насмехалась, чтобы разозлить «кавалеров». Младший, Виль, вздыхал, смущался и краснел, перед тем, как пойти в атаку и загнать меня в угол, где я отбивалась со знанием дела, по-прежнему не собираясь сдаваться. Старший же, наоборот, все чаще отступал, отвечал вполсилы, боялся ненароком задеть, будто я какая-нибудь стеклянная статуэтка, вздумавшая напасть на человека. Это злило меня неимоверно.