Феечка

Пролог



Несмотря на все тщательные расчеты отца, несмотря на жертву, которую он и мать принесли ради ее спасения, долгий сон Равенны оказался вовсе не таким уж долгим.

Ей говорили, что этот сон — мирный, лишенный сновидений покой. Что спящему фэйри нет дела до времени и внешнего мира. Телу не понадобятся ни еда, ни питье, а разум не заметит бега часов.

Но Равенна не была чистокровной фэйри. Полукровка, дочь человеческой женщины и отца-фэйри, она обладала магией, которая никогда не подчинялась прогнозам Максима. Дитя двух миров, она несла в себе непредсказуемую, дикую силу. Потребовались годы изнурительной работы, чтобы Максим научил ее хоть как-то управлять этим даром.

И все же магия пошла наперекор его воле. В последний раз.

Равенна очнулась гораздо раньше, чем он рассчитывал. И сон ее не был пустым — его наполняли яркие, бессвязные образы. Так часто случалось с ее даром предвидения. Стоило привычной защите ослабнуть, как калейдоскоп разрозненных видений хлынул наружу, запутавшись в памяти комом нитей, который еще предстояло распутать.

…жжение соленой воды в глазах… прикосновение теплой зеленой кожи… белые ресницы, вспыхивающие на солнце… истошное ржание единорогов… фэйри… славься, славься, все…

Равенна с трудом разомкнула веки, зрение затуманилось от долгого бездействия. Разум почти сразу успокоился — дар привычно отступил за возведенные бастионы.

Реальность пробила защитный кокон, созданный отцом, и Равенна почувствовала лишь облегчение.

Когда зрение сфокусировалось, она принялась пробуждать тело — по чуть-чуть. Сначала шевельнула пальцами ног, размяла лодыжки. Поднимаясь выше, проверяла каждый сустав, осторожно возвращая чувствительность плоти.

К тому времени как она решилась сесть в постели, тело оставалось лишь слегка онемевшим. Хотя ей было всего пятьдесят два года — по меркам фэйри едва ли конец отрочества — Равенне потребовалось немало времени, чтобы почувствовать в себе силы встать. Пока она ждала, пальцы ощупывали текстуру постели, а нос ловил теплые ароматы лета, доносившиеся снаружи.

Рука нащупала старое детское одеяло и притянула его на колени. Набивка давно свалялась, вышивка обтрепалась и выцвела, но когда Равенна прижала ткань к лицу, она все еще чувствовала запах детства: морской бриз с привкусом соли, аромат сахара и лимона в миске, сохнущие на подоконнике тимьян и розмарин.

Это одеяло было воплощением мягкости и уюта — совсем как ее мать, Эйн.

Нож реальности вонзился глубже, задев живое. Она тут же отложила одеяло, отбросив нежность.

Мама мертва.

Овца, ведомая на убой.

Злость вышибла слезы, застилая глаза, и Равенна быстро их смахнула. Слез было выплакано достаточно, новые мать не вернут.

Собравшись с духом, она поднялась. Колени лишь слегка подкашивались. Дверь убежища, вырубленного отцом в склоне травянистого холма, скрипнула несмазанными петлями, открываясь навстречу тихому летнему дню. Воздух был теплым и ароматным — разительный контраст с ледяным дыханием поздней зимы, когда она погрузилась в сон.

Равенна замерла в нескольких шагах от порога, приходя в себя. Мир казался слишком ярким: каждый луч света слепил, каждый запах оглушал. Кончики пальцев покалывало от прилившей крови, а крылья за спиной медленно расправлялись, ловя свет.

Вместе с чувствами вернулись и воспоминания. Стук сердца в ушах во время бега. Крик матери:

— Беги! Беги, Воронёнок¹!

И Равенна бежала так быстро, как только могла. Всю жизнь она прожила в страхе перед злой Королевой Фэйри, но когда та наконец пришла, все казалось нереальным. Поверить невозможно, что жизнь рухнула из-за нелепой случайности, из-за простого невезения. Они с матерью всего лишь вышли на прогулку в лес — собрать грибов, трюфелей и дикого лука.

Мама хотела сварить трюфельный суп, любимое блюдо отца. К его возвращению.

Но возвращаться было некому. Бросив корзины, они бросились наутек, едва завидев рыцарей фэйри, чьи призрачно-бледные доспехи мелькали меж деревьев. На мгновение Равенна понадеялась, что их не заметили. Что они спаслись.

— Беги! Беги, Воронёнок!

Равенна неслась к их коттеджу у моря, защищенному целой стеной отцовских чар. Она вернулась одна. Слишком поздно поняла, что мать увела погоню за собой. Слишком поздно осознала, что участь, которой она так боялась, настигла их.

Лишь спустя недели судьба родителей подтвердилась. Друг отца, Алларион Мерингор, пришел за ней, как и было уговорено. Он принес страшные вести — финал мрачного пророчества Максима. Родители погибли, защищая Равенну, отказавшись выдать ее местонахождение.

Теперь пришел черед Равенны и Аллариона исполнять свою часть плана: скрыться в неведомых землях в надежде на безвестность и безопасность. Это был последний подарок родителей — и Равенна его не хотела.

Она была неблагодарной, злой, изъеденной виной дочерью.

Мамина кровь на руках у нас обоих, папа.

Звук поспешных шагов прервал ее мысли, и из-за восточной кромки леса вылетело серебристое пятно.

— Упрямая девчонка, — проворчал Оберон, — ты почему не спишь?

Равенна прищурилась. Хороший вопрос. Она изначально хотела проснуться до того, как Алларион придет за ней, но не знала точно, когда и как это случится.

Однако Оберон, боевой единорог ее отца, связанный с ним магическими узами, еще не закончил:

— Живо спать, Воронёнок. Здесь небезопасно.

Его серебристая голова повернулась, а бархатистые уши, которые она так любила гладить в детстве, прижались к затылку. По коже Равенны побежали мурашки. Ветер шевельнул сухую листву в роще, и холодок тревоги коснулся ее щеки.

Максим наложил на убежище слой за слоем защитных чар. Только Алларион со своим скакуном Белларандом и Оберон со своим стадом могли пройти сквозь них.

И все же кто-то был рядом.

— Что там? — прошептала она Оберону.

Обычно жеребцы единорогов привязывались только к своим всадникам, образуя ментальную связь, но иногда эти узы распространялись и на членов семьи. Так было у Оберона с ее матерью. С женщинами-фэйри у единорогов вообще были особые отношения. Кобылицы были слишком дикими и темпераментными, чтобы на них ездить верхом — черта, которой Равенна искренне восхищалась, — но они часто говорили с женщинами-фэйри даже без магических уз.