Страница 142 из 158
В этот момент внутри меня что-то лопнуло. Жаркая, ядовитая, черная и гремучая волна всепоглощающей ревности захлестнута меня с головой, выжигая во мне все светлое и чистое, что испытывала к братьям Ремезовым.
Все покрылось толстым слоем пепла.
Я хотела подойти ближе, оттолкнуть эту девчонку от моего парня, вцепиться в ее идеальные каштановые пряди и таскать ее за них, пока не вырву их с корнем. И кричать! Кричать ей, чтобы она убрала руки от моего Кира и никогда более не смела к нему прикасаться.
Я сошла с ума?
Да. Именно так. Потому что Кир никогда не был моим. Да и Арс тоже не был.
Я перевела глаза на блондина и ничего, кроме зияющего голубого вакуума, в них не увидела.
Я прикусила кончик языка так сильно, почти до крови, чтобы заглушить вой разбитого вдребезги сердца. Но тщетно! Оно так громко плакало. Ему было так невыносимо мучительно оттого, что мы с ним оказались ненужными. Да только боль физическая не могла заглушить ту, что распирала меня изнутри.
Почему она?
Почему этой девушке было позволено находиться здесь сразу, а мне нет?
Они ведь бывшие? Или нет? Или это я только так думала?
А теперь вот я приехала сюда без приглашения, да еще и до кучи сама напросилась. Прилепилась как банный лист к заднице. Стояла тут, захлебывалась отчаянием и выглядела до ужаса жалкой терпилой и убогой прилипалой. А по факту? Я была здесь лишней — девчонкой, которая слишком много о себе возомнила.
Как раз на этом самом месте в палату вошел врач-онколог, на вид лет пятьдесят с хвостиком, седой. Покивал всем нам, открыл карту, очевидно, с историей болезни пациентки и, будто бы извиняясь, посмотрел на парней.
Михаил и мать оттеснили меня в угол палаты.
А дальше, мне осталось лишь только слушать, насколько плохи дела у Нины Ремезовой. И каждое слово било током, а мотор за ребрами корчился от жалости, видя, как больно было внимать словам врача Арсу и Киру.
— Что ж, позвольте, я буду говорить прямо и честно: организм Нины Семеновны отравлен продуктами распада раковой опухоли. От падения она получила не просто механическое кровоизлияние в головной мозг, а сочетание отека мозга на фоне метастазов и падения. Реакций на стимулы мы так и не добились.
— То есть..., — шагнул вперед Арсений, и голос его дрогнул, — она уже не проснется. Так?
— Я не могу говорить наверняка..., — замялся врач, а Кир бесцветным голосом просипел.
— Здесь нет кисейных барышень, док. Говорите, как есть.
— Что ж, — кивнул онколог и поправил очки на переносице, — к сожалению, вероятность выхода из комы при таком сочетании отягчающей симптоматики крайне мала. Метастазы, отек, тяжелая почечная недостаточность и интоксикация — это лишь верхушка айсберга. Главная проблема — это прогрессирующее онкологическое заболевание, которое уже не поддается контролю.
— И ничего нельзя сделать? — дернул подбородком Арс, в шоке проводя руками по посеревшему лицу.
И врач ответил ему. Мягко. Но твердо.
— Нет. Мы на той стадии, когда активное противоопухолевое лечение просто не имеет смысла и только ухудшит качество того небольшого времени, которое еще осталось у Нины Семеновны.
— Блядь! — гаркнул Кир, на психе рассекая воздух ладонью.
Было сделал ко мне шаг, но тут же замер. Оглянулся, словно бы не понимал, где он находится, а затем сжал руки в кулаки, в полнейшем отрицании качая головой.
— Ей больно? — перевел он затравленный взгляд на свою мать, которая неподвижно лежала под множеством трубок.
— В коме она не ощущает боли так, как мы с вами. Но ее организм испытывает колоссальное напряжение. Ее печень почти не работает, мозг сильно поражен. Мы, разумеется, даем препараты, которые снимают отек, поддерживают давление и обезболивают...
— Так больно или нет? — почти прорычал Кир, а у меня от его таких неприкрытых страданий все-таки сорвалась слезинка с глаз.
А за ней и вторая.
Доктор переглянулся с Михаилом, а затем кивнул. И явно солгал.
— Нет, ей не больно.
Я не выдержала. Беззвучно расплакалась.
— И сколько у нас еще есть времени? — едва ли выдавил из себя Арс.
— Сложно сказать, — развел руками доктор, — при продолжающейся полной поддержке от нескольких дней до максимум двух-трех недель. Без ИВЛ — считаные часы.
— Понятно... — снова рухнул на диван Кир, а Эвелина тут же принялась наглаживать его и утешать. А затем потянулась и прикоснулась губами к его щеке. Не поцелуй — нет. Интимная продолжительная ласка, чтобы показать всем и каждому — этот парень принадлежит только ей.
— Михаил Васильевич, — повернулся к Ремезову врач, — я должен спросить у вас, как у законного представителя Нины Семеновны: есть ли у нее какое-то прижизненное волеизъявление или ваши общие представления, как она хотела бы уйти? Мы должны продолжать максимально агрессивную поддержку или перейти к симптоматической помощи, чтобы она ушли спокойно и без дополнительных страданий?
— Мы решим! — гаркнул Кир, а его отец тут же перевел на сына хмурый взгляд, но кивнул.
А затем сглотнул и хрипло выговорил:
— Пусть все будет так, как скажут мои парни.
— Хорошо, — кивнул врач, — я понимаю, что такое решение принять быстро невозможно. Но у вас еще есть время. Мы, в свою очередь, стабилизируем Нину Семеновну настолько, насколько это возможно. Я же буду с вами на связи в любое время, как и мой коллега — Игорь Борисович. Вы уже с ним знакомы. Если появится потребность позвать психолога или...
— Или кого? — оскалился Арс, словно раненый зверь. Но доктор лишь понимающе ему кивнул и все же договорил.
— Или священника.
На этих словах Арс и Кир переглянулись. Их взгляды встретились будто с хлестким, звучным хлопком, щедро разбавляя всеобщую траурную атмосферу чем-то злым и непримиримым. Чем-то темным и враждебным.
Всего секунда прошила нас, а потом все истлело.
И я зябко передернула плечами, решив, что мне все это просто привиделось. А затем затихла в своем углу палаты, боясь лишний раз привлечь к себе внимание. Все по той же причине — парни усердно делали вид, что меня вообще нет в помещении или я просто предмет интерьера.
Тумбочка. Или кадка с цветами.
Так и пролетело еще полчаса, по прошествии которых, мать просто приказала мне следовать на выход. И все. Деваться было некуда. Я в последний, кажется, прощальный раз кинула взгляд на парней, а затем кивнула, понимая, что это окончательная между нами и жирная точка.
И вышла за дверь.
Лариса Мазур припустила за нами.