Страница 140 из 158
Лежала. Плакала тихо, уткнувшись лицом в подушку, чтобы никто не услышал, насколько мне было больно. И не догадался о моей преступной слабости — подарить сердце двум парням, которые использовали меня, а затем просто забыли, что я есть в этом мире.
Живая.
И мне мучительно невыносимо без них!
В груди разрасталась тяжелая, ноющая пустота. Я всю ночь напролет прокручивала в голове, как это было — принадлежать им. Вспоминала их руки, слова, обещания...
И опускалась на самое-самое дно.
А утром ко мне пришло безобразное, но четкое понимание: они меня бросили.
«Но как они могли?»
Этот вопрос крутился у меня в голове, как проклятье или приговор. А ответа не было.
Как, как? Как-то...
На учебу я поехала, будучи даже не человеком, а жалким ежиком, бредущем в тумане. Несчастным. И никому не нужным. Мир вокруг меня казался чужим, враждебным и черно-белым. В воспаленных, красных глазах снова стояли слезы.
А на парах я не слышала слов преподавателей. Пропускала мимо ушей ценный материал. И все потому, что мозги жалили осами-переростками очевидные факты.
Меня трахнули и списали в тираж.
Развели, как лохушку, на тройничок.
Поимели, куда хотели, и слили.
А я так легко им сдалась!
И верила им!!!
Каждому лживому слову!
Дура! Использованная, грязная идиотка! Глупая и наивная развратница!
Вот они, наверное, потешались за моей спиной, трахая меня на все лады. Совали свои члены мне в рот, а сами ржали, поражаясь тому, что я приняла их сказки за чистую монету! Боже, я сама себе была противна за все это дерьмо!
Но не это было самое страшное!
А то, что даже сейчас я молилась богу, упрашивая его перекроить реальность. И заставить каким-то чудом мой телефон ожить. Чтобы он зазвонил и на том конце трубки я услышала долгожданное:
— Малыш, прости. У нас были проблемы...
Но телефон молчал.
Все утро.
И весь день.
А вечером, за ужином, на который мать буквально из-под палки вынудила меня явиться, всячески игнорируя отсутствие у меня аппетита, она с Михаилом словно бы между делом завела разговор:
— Ну, что там с Ниной? Насколько все серьезно?
— Честно?
— Миш..., — с упреком глянула на мужа моя мать.
— Все плохо, — поджал он губы, слишком яростно распиливая свой стейк на мелкие кусочки.
— Насколько плохо? — выпрямилась она на стуле и нахмурилась.
— Это не просто очередной рецидив, Алла.
— Метастазы?
— Да.
— Ужас. И какой прогноз?
— Неутешительный. Она ведь уже несколько месяцев была под наблюдением. И вроде бы на химии ее стабилизировали, но месяц назад выявили первые признаки прогрессирования. Опухоль стремительно проросла в легкие, печень и мозг.
— Твою мать..., — охнула мама.
— В общем, метастазы начали давить на какие-то там протоки в ее организме, что привело к образованию механической желтухи. Меньше, чем за неделю у нее развилась печеночная недостаточность, которая отравила ее мозг. Вчера она упала и сильно ударилась головой. Началось кровотечение. Все случилось так быстро…
Я замерла с вилкой в руке.
Все внутри меня обрушилось.
— Парни вчера учинили в больнице такой адов скандал. Их не пускали в реанимацию, но они прорвались. Я утряс вопрос, но у них, кажется, шок. Они же верили в то, во что мы вместе с Ниной заставили их верить. Думали, мать положили на очередное обследование и совсем скоро ее выпишут. Но...
— Господи, Миш! — закричала мама.
— Не ори! Они знали, что рак — это не простая простуда, — огрызнулся Ремезов, но стиснул вилку в руках так, что она чуть не погнулась.
— И что с ней сейчас?
— На ИВЛ. В коме...
— Срань господня...
— В общем, все очень плохо, Алла. Из-за химии и опухолевой интоксикации она быстро угасает. Врачи пытаются предотвратить сепсис, но...
— И ничего нельзя сделать?
— Что, например? Ее лечат лучшие врачи Москвы! Я все оплатил и даже больше. Но это рак, Алла. Гребаное дерьмо, которое никто не знает, как лечить. И он никого не щадит, ни молодых, ни старых…, — Михаил закашлялся, а затем откинулся на спинку стула и тяжело вздохнул.
Прикрыл веки и коротко отрезал:
— Нина умрет в течение недели. Это лишь вопрос времени...
Мир, еще минуту назад казавшийся черно‑белым от обиды и боли, перевернулся. Мысли закружились вихрем, сметая гнев и горечь.
Телефон в кармане вдруг показался обжигающе холодным.
Я сжала его так сильно, что побелели костяшки пальцев. И впервые за эти долгие часы отчаяния в душе шевельнулось что‑то новое — не надежда, еще нет, но хотя бы возможность того, что наша история еще не закончена.
И мои мальчики своим молчанием просто оберегали меня. Потому что прекрасно знали — я не смогу остаться в стороне.
Я буду рядом!
Даже ценой нашего секрета...
Милана
Я чувствовала, как сердце трепыхалось где-то в горле. Вопило истошно, предупреждая меня не открывать рот, не привлекать к себе излишнего внимания и быть в высшей степени равнодушной. Но я ее смогла.
Просто не вывезла. И все.
— Знаете..., — начала я осторожно, почти шепотом, слыша, как дрожал и срывался мой голос, — как-то это не по-людски, что ли.
— Что? — нахмурился Михаил, а я продернула плечами, мысленно перекрестилась и все-таки продолжила говорить.
— Мы здесь, — окинула я стол, заставленный едой и деликатесами, — проводим праздный вечер, едим, пьем, дышим. А ребята, ваши сыновья, Михаил, где-то там, в больнице, рядом со своей умирающей матерью задыхаются от горя. Совсем одни, — проскрипела я, в упор глядя на Ремезова, пытаясь достучаться до него и выдавить из этого черствого человека хоть капельку стыда.
Он в ответ на мои слова лишь недовольно скривился.
Правда глаза кольнула? Или ему было плевать? Черт его знает…
Мать же приподняла брови и вытянула губы трубочкой, очевидно, не решив еще пока, чью сторону выгоднее занять. А я продолжила усердно рубить правду-матку.
— Арсений и Кирилл — наша семья. А мы держимся в стороне, когда им плохо и больно. Разве так делается?
Отчим врезался в меня тяжелым, препарирующим взглядом. Мать отвернулась, нервно теребя золотую серьгу в ухе. А я усмехнулась. Жестко.