Страница 44 из 49
Мэй в растерянности зашла в комнату. Мартышки ее не заметили — они барабанили не поднимая головы, только иногда останавливались почесать под мышками (все-таки обезьяны есть обезьяны). Мэй взяла наугад пухлую пачку бумаг с ближайшего стола. Бо Кливил, «Мой тысяча первый бестселлер».
Поежившись, Мэй положила пачку обратно, сочувственно погладила мартышку по голове и двинулась через весь подвал к противоположному выходу. Держа лук и стрелы наготове, она проскользнула в дверь — и очутилась в помещении, откуда во все стороны расходились деревянные лестницы: вверх, вниз, вбок, влево, вправо…
Мэй понимала, что нельзя терять ни секунды, ведь битва снаружи в полном разгаре. Она метнулась по первой попавшейся лестнице, но та через два этажа уперлась в потолок. Мэй скользнула вниз и взбежала по другой. Эта привела ее в окно, выходящее на ущелье.
Перепробовав десять лестниц, Мэй наконец нашла ту, которая заканчивалась в длинном деревянном коридоре десятью этажами выше. В прогнившем полу на каждом шагу зияли сквозные дыры. Мэй обходила их, стараясь не сбавлять шаг, но вдруг остановилась как вкопанная.
Откуда-то снизу донеслось пение. Мэй прислушалась.
— Один миллиард триста тысяч семьдесят две бутылки с хлюп-газировкой на стене, один миллиард триста тысяч семьдесят две бутылки с хлюп-газировкой…
Плюхнувшись на живот и растопырив руки с луком и стрелами, Мэй заглянула в дыру. Черные волосы обрамляли ее лицо, словно кулисы.
Где-то пятью этажами ниже она разглядела несколько призрачных макушек.
— Эй, кто там наверху? — крикнул один.
Мэй, ахнув, отпрянула, но потом снова осторожно подползла. Может, это свои?
— Пташка Мэй! — закричала она в ответ. — А вы кто?
— Пташка Мэй, Пташка Мэй, Пташка Мэй… — Снизу донеслось приглушенное бормотание, а потом дружный вопль радости.
— Тсссс! — прошипела она.
— Мы слышали, что ты придешь на выручку. Но не верили.
— Как вы там, ничего?
— Если вечное заточение — это ничего, то да.
Смех заметался между высокими стенами. Мэй, правда, не поняла, что тут смешного, но как-то, видимо, им надо было скрашивать свое унылое существование.
— Сколько вас там?
— Тысячи, по всему замку.
Еще тысячи!
Внизу громко пошептались, а потом тот же голос прокричал:
— Коперник просил сказать, что мы передадим остальным насчет тебя!
Мэй нервно пожевала губу. Полный замок заточенных призраков, дожидающихся освобождения, подумать только…
— Мне надо добраться до Кливила! — крикнула она в дыру.
— Седьмой зал направо! — донеслось в ответ.
Мэй посмотрела по сторонам. Зал впереди виднелся только один. Голоса снизу снова затянули песню.
Пришлось двинуться по коридору дальше. Он вывел ее в просторные покои, сиявшие золотом, серебром и драгоценностями. Золотые статуи, золоченый сундук с ярлычком «Собственность Синей Бороды», сверкающий сапфир размером с голову Мэй… Из зала расходилось семь коридоров. Сообразив, что имели в виду призраки, Мэй выбрала седьмой справа и очутилась в зале с ярмарочными аттракционами. Карнавал на Куличках! У Мэй вырвался огорченный вздох. Бо Кливил даже ярмарку утащил к себе, в единоличное пользование.
Дальше чередой пошли комнаты, набитые разными диковинами, знакомыми и незнакомыми. В одном необъятном зале, над дверью которого значилось: «Права на данный пейзаж принадлежат Бо Кливил Энтерпрайзис», хранились похищенные Кливилом с неба мелькающие звезды. На лице Мэй заплясали разноцветные отблески, словно от дискотечного шара. Другая комната была до потолка завалена цветами с Хозяйкиной магнолии — увядшими и побуревшими.
Мэй застыла, глядя на их поблекшую красоту. Кажется, она наконец догадалась, чего хочет Бо Кливил. Не просто смотреть на прекрасное, а присвоить его все себе, целиком и полностью. Откуда в его душе такое сильное желание отобрать у других как можно больше?
— Ууууыыыыы!
Мэй, вздрогнув, обернулась. Вой, преследовавший ее от самых дверей, вдруг резко усилился. Он шел откуда-то из глубины темного деревянного коридора. Мэй ничего не могла разглядеть.
— Эй? — дрожащим голосом позвала она. — Вы ранены?
— Уууууыыыы…
Печальнее звука не было в тот момент на всем белом свете.
— Вам помочь? — прошептала Мэй и шагнула вперед.
Но пол под ней внезапно поехал, ноги подкосились, и она упала на спину, а лук со стрелами полетели в темноту. Мэй рухнула в какую-то тележку, пол в коридоре пропал, и вместо него протянулись рельсы.
Над головой ярко вспыхнул и замигал знак: «ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН! ВСЕГО ХОРОШЕГО!»
Мэй забарахталась, пытаясь выкарабкаться, но было поздно. Тележка покатилась вперед, потом вниз, под уклон, постепенно разгоняясь, и взлетела на какой-то холмик. Желудок у Мэй ухнул в пятки. Тележка замерла над пропастью. Внизу открывался головокружительный вид: огромный стоэтажный колодец, обрамленный витражами, словно какой-нибудь собор. За тот миг, что тележка висела на краю, Мэй успела разглядеть рисунок на витражах — темный силуэт с горящими красными глазами, пытающийся ее схватить. Через секунду тележка сорвалась вниз. Встречный ветер дул так, словно хотел содрать кожу с ее щек.
Тележка падала, падала и падала, но перед самой землей вдруг резко изменила курс и снова понеслась вверх на немыслимой скорости, все выше, выше и выше, к самому высокому острию замка, на квадратную площадку, залитую светом, многократно отраженным зеркалами. По всем зеркалам вилась надпись: «Я НА СВЕТЕ ВСЕХ МИЛЕЕ!» А потом надпись пропала, и тележка понеслась прямо на глухую черную стену, которая в самый последний момент отодвинулась.
Уши Мэй заложило от гомерического хохота, сотрясающего тележку вместе с рельсами.
— ПТАШКА МЭЙ! — грохнул голос — его голос.
Стена распахнулась.
Мэй не успела ахнуть, как тележка замерла на полном ходу и, взбрыкнув, выкинула пассажирку в открывший просвет. На миг Мэй зависла в воздухе, в милях от земли, безо всякой опоры. Внизу копошились, наскакивая друг на друга, крошечные фигурки. Еще миг — и земля стремительно полетела навстречу.
Глава тридцать вторая
Вкус поражения