Страница 117 из 226
Эта мысль повисла в воздухе между нами, невысказанная вслух, но я прочитала её в глазах Веды, в том, как она смотрит на меня, ожидая, словно надеясь, что я сама приду к этому выводу, что ей не придётся произносить обвинение прямо.
Мороз пробежал по коже. Слишком идеальный козёл отпущения.
Я прищурилась, всматриваясь в её лицо:
— Дети останутся здесь, в моём поместье, под моей крышей и под моей защитой, пока я не решу, что делать с приютом дальше — восстанавливать, строить заново или найти другое решение. Они в полной безопасности, за ними присматривают мои слуги, их кормят и одевают.
Веда открыла рот, явно собираясь возразить, и на лице появилось деревенское, простоватое выражение озабоченности:
— Но, госпожа, это же ваш личный дом, ваше жильё! Дети будут мешать, создавать неудобства, шуметь, пачкать, портить вещи! Может быть, лучше найти какое-то временное помещение в деревне, попросить кого-то из крестьян приютить их на время..
— Я теперь временная управляющая приюта, — перебила я холодно, отчеканивая каждое слово. — Официально назначена городской управой, господином Иренеем лично, с печатью и подписью. Так что решение о том, где будут жить дети, какие условия им будут предоставлены, принимаю исключительно я. И никто больше. И они остаются здесь. Точка.
И вот тут произошло нечто странное. Пугающе странное..
Веда замолчала мгновенно. Словно кто-то выдернул шнур, обрывая звук.
Горестное, обеспокоенное выражение лица, деревенская простоватость, суетливость, взволнованность — всё это сошло, слетело с её лица, как театральная маска, снятая актёром после окончания спектакля.
Она смотрела на меня теперь совсем другим взглядом — острым, пронизывающим, оценивающим и холодным. В глазах плескалось что-то расчётливое, хищное, что заставило меня инстинктивно захотеть сделать хоть полшага назад.
Это длилось всего мгновение. Секунду. Может, две.
Я моргнула, ошарашенная невероятной переменой.
А потом маска вернулась. Так же резко, так же внезапно, как и исчезла.
Веда всплеснула руками, упала на колени прямо посреди комнаты и завопила с придыханием:
— Слава богам! Слава всем светлым богам и тёмным тоже! Это же настоящее чудо, чудо из чудес! Теперь всё будет хорошо, я знаю, чувствую! Дети наконец-то в надёжных руках, под защитой настоящей благородной леди! И вы о них позаботитесь, обеспечите им лучшую жизнь, я в этом не сомневаюсь! Кто если не вы, госпожа!
Я стояла, уставившись на неё, как на второе пришествие, и не находила слов, не могла сформулировать мысль.
Что это, чёрт побери, было?
Веда поднялась с колен, отряхнула юбки от пыли, присела в глубоком, словно театральном реверансе и выскользнула из комнаты быстрой, почти бегущей походкой, оставив меня одну среди стопок белья.
Я медленно выдохнула воздух, который задержала в лёгких, сама того не заметив.
Что-то здесь не так. Что-то очень — очень! — не так с этой женщиной.
Но что именно — я пока не понимала.
Но это.. пугало.
Выйдя из комнаты для хранения белья, я почти столкнулась с маленьким вихрем энергии и радости, пронёсшимся мимо меня по коридору с громким, заливистым смехом.
Аника.
Моя маленькая, драгоценная, любимая Аника, с растрепавшимися тёмными волосами, выбившимися из утренней косички, с раскрасневшимися щеками, с глазами, сияющими от безудержного детского счастья.
— Мама! — завизжала она, заметив меня, и тормознула так резко, что едва не упала. — Мама, ты наконец-то проснулась! Наконец-то! Я так хотела разбудить тебя, но Мара строго-настрого запретила, сказала, что ты очень-очень устала и тебе нужно выспаться, и что если я посмею тебя потревожить, то тебе будет очень грустно!
Она бросилась ко мне, обняла за ноги с такой силой, что я едва удержала равновесие, и я присела на корточки, обнимая её в ответ, прижимая к груди, вдыхая знакомый запах её волос.
Внутри все мгновенно расслабляется, успокаивается, отпускает напряжение, которое держало всё тело в тисках с самого пробуждения.
Она в порядке. Моя девочка в полном порядке. Живая, здоровая, счастливая.
— Доброе утро, моё солнышко, — прошептала я, целуя её в макушку, в лоб, в щёки. — Как ты спала? Тебя ничего не напугало ночью? Не было страшных снов?
Аника отстранилась, глядя на меня снизу вверх с восторгом, лицо буквально светилось:
— Мама, мама, ты только представь! Ты знаешь, что у нас теперь в доме столько детей⁈ Столько-столько-столько! Целая огромная куча! Больше, чем пальцев на ручках! И они все живут у нас, прямо здесь, и я познакомилась с одним мальчиком, его зовут Тобиас, и он такой смешной, хоть и немножко грубый и говорит плохие слова, но Мара сказала, что это потому, что он просто не привык к доброте и ласке, и что нужно быть с ним терпеливой, и..
Она тараторила без остановки, без пауз на вдох, захлёбываясь словами, и я слушала вполуха, просто наслаждаясь звуком её голоса, её близостью, теплом её в моих объятиях.
И тут краем глаза заметила движение.
За углом коридора, у самого основания широкой лестницы, ведущей на второй этаж, осторожно, крадучись выглядывала чья-то макушка — светлые, растрёпанные, торчащие во все стороны волосы.
Кто-то подглядывал за нами, прячась, но любопытство явно побеждало осторожность.
Я прищурилась, вглядываясь в ту сторону, и макушка немедленно дёрнулась назад, пытаясь спрятаться полностью, но было уже слишком поздно — я всё видела.
— Эй, — окликнула я негромко, но достаточно, чтобы меня услышали. — Кто там прячется? Выходи немедленно. Не надо прятаться и подглядывать.
Пауза. Тишина. Только тиканье старых часов где-то вдали.
Потом из-за угла медленно, крайне неохотно, словно на расстрел идущий, появился мальчик лет семи.
Коренастый, крепко сбитый, широкоплечий для своего возраста. Светлые волосы торчали ежиком, явно неподдающиеся никакой расчёске. Серые глаза смотрели на меня с подозрением, настороженностью и плохо скрываемым вызовом. Шрам на левой щечке — старый, побледневший, но всё ещё заметный, придающий лицу задиристое выражение.
Хм.. И что это у нас тут за шпион?
Я медленно выпрямилась, отпуская Анику, но оставляя руку на её плече, и протянула вторую руку, поманив мальчика пальцем:
— Подойди сюда, пожалуйста. Не бойся. Хочу познакомиться с тобой поближе.
Мальчик сдвинул брови, губы поджались в упрямую, недовольную линию. Он явно колебался, взвешивал, стоит ли подчиниться или лучше развернуться и убежать.