Страница 58 из 96
…То самое внутреннее, глубинное изменение, которого тщетно ждал в себе дважды убивший Брукман, то самое магическое действие некой облатки, просфоры, принятой из рук нацизма, — Мартин его получил. Через преступление, через насилие этот инфантильный хлыщ, этот опасный недоросль познал себя и восхитился собой.
Он оказался даровит, как Фридрих оказался бездарен.
Для того, чтобы этот нервный, смутно чувствующий свою извращенность мальчишка, каким он был вначале, стал лощеным, четким в движениях, не только наигрывающим уверенное спокойствие, но и действительно уверенным человеком в эсэсовском мундире, каким он стал в конце, нужно было пережить многое. И трепет страха, от которого его освободил Ашенбах, не просто обещавший замять дело об изнасилованной еврейской девочке, но отпустивший, аннулировавший грех и само понятие греха.
…«Обыкновенный» фашизм никогда не мог бы осуществиться и поддерживаться без ядовито питающего дух фашизма «необыкновенного», закономерности которого именно в «Гибели богов» впервые проанализированы с подобной полнотой.
* * *
«Смерть в Венеции» — сердцевина «германской трилогии». Она могла перерасти в тетралогию, и даже более того, ведь Висконти думал над экранизациями и «Доктора Фаустуса», и «Волшебной горы», и «Будденброков». Тень этих романов витает над его фильмами, начиная с «Гибели богов». Режиссер на время покидает итальянскую проблематику и вслед за Манном обращается к острейшим сюжетам немецкой философии, истории и культуры.
Становится понятно, почему фамилию Ашенбаха, лирического героя новеллы Томаса Манна, опубликованной в 1912 году, Висконти дал самому отвратительному и бездушному персонажу «Гибели богов». Что общего у писателя утонченной belle époque, замкнутого в коконе своего эстетизма и преданного культу красоты, с нацистским функционером-убийцей, хоть и любящим цитировать немецких философов? Оказывается, между ними существует парадоксальная глубинная связь. Критик Виктор Божович пишет про «мотив болезнетворной инъекции, хмельного допинга, в которой нуждается умирающая культура, чтобы хоть такой ценой на время вернуть себе энергию»
[26]
[Висконти о Висконти. М., 1990. С. 20.]
. Эту ключевую тему декаданса вслед за Манном исследует Висконти. Для обоих она носит как актуально-общественный, так и «вечный», так и сугубо личный характер. Репутация Манна — иконы антифашизма и гуманизма — безусловно, заслуженна, однако она сформировалась как итог жизни прославленного писателя, подведенный в его зрелые годы. В процессе же самой этой долгой жизни он не всегда был «иконой». Автор «Смерти в Венеции» приветствовал ту самую Первую мировую, предчувствие которой в новелле так трагично и так токсично. Далеко не сразу он прозрел гибельную природу нацизма и преодолел антисемитские настроения среды, из которой вышел — хотя и был всю жизнь женат на еврейке Кате Прингсхайм, дочери известного математика. И Манн, и его жена были патриотами Германии, и занять критическую позицию по отношению к ее политике им было непросто. Оба относились к увлеченным вагнерианцам: это сыграло свою роль в судьбе родителей Кати, которым удалось в 1939-м буквально за день до закрытия немецко-швейцарской границы покинуть страну и избежать репрессий. Им помогла Винифред Вагнер, невестка композитора, фанатичная нацистка и близкая подруга Гитлера: на бумаге, которую она передавала будущему фюреру в тюрьму, тот написал «Майн кампф». Так что связь между искусством и политическим развитием Германии была тесной и опасной.
«Смерть в Венеции». 1971
Надо также учитывать генетические «родимые пятна» в семействе Маннов: они еще больше усложнили их отношения с нацизмом. Эти проблемы затронуты в семи-автобиографических «Будденброках», но в реальности семейная история оказалась куда драматичнее. Со стороны отца (по некоторым данным, ушедшего из жизни добровольно) писатель был потомком любекских купцов, и в роду ценились исключительно коммерческие таланты. У матери же, экстравагантной уроженки Бразилии, были креоло-португальские корни и артистический темперамент. Из пятерых ее детей двое стали знаменитыми писателями: Генрих Манн и Томас Манн, имевший также португальское имя Пауло. Смешение контрастных кровей было отмечено не только взрывом таланта: две сестры Маннов покончили с собой, а психологические проблемы множились из поколения в поколение. Самоубийство стало семейным проклятием, его совершила жена Генриха Манна, а впоследствии двое детей Томаса — Клаус, тоже известный писатель, и Михаэль.
Другим «проклятием» была гомосексуальность: ее ощущал и всю жизнь с ней боролся сам Томас Манн, ее унаследовали дочь Эрика и двое сыновей — Клаус и Голо. Муки половой дуальности прочитываются почти во всех произведениях Манна, начиная со «Смерти в Венеции». Они, как и родовые проклятия, хорошо знакомы Висконти. Режиссера и писателя связывал высокий накал внутренней борьбы — между интеллектом и темпераментом, между «критическим морализмом» и склонностью к декадентству. Этого, заметим в скобках, не мог принять категоричный Владимир Набоков, назвавший «пошлостью» манновскую «Смерть в Венеции», а сам спустя несколько десятилетий написавший свою, не менее уязвимую историю дьявольского соблазна в ангельском обличье — под названием «Лолита». При всем различии и даже противоположности этих произведений оба еще в момент появления были восприняты как провокативные, а в наши дни вполне рискуют попасть в черные списки, составляемые борцами с сексизмом и педофилией. Будь жив Висконти, ему вряд ли бы в наши дни удалось осуществить экранизацию «Смерти в Венеции», хотя и в его время американские продюсеры на голубом глазу предлагали изменить сюжет, превратив Тадзио в девочку. Одной из главных причин, по которой итальянцу Висконти на позднем этапе жизни оказался так близок и необходим немец Манн, стал предпринятый писателем глубокий анализ культурных мифологий. Это он провел неожиданную, но обоснованную параллель между Золя и Вагнером, предвосхитившими мифологизм в искусстве XX века. Висконти тоже прошел этот путь — от «натурализма», неореалистического «копирования жизни» к обобщающим, укрупненным, гротескным образам-символам. Этот путь и привел его к «германской трилогии», чего порой не могли понять даже зубры кинокритики. Например, поляк Александр Яцкевич писал: «Представляю себе, как должен был Висконти мучиться и насиловать себя, чтобы в годы неореализма снять парадокументальный фильм „Земля дрожит“ или популистскую „Самую красивую“»
[27]