Страница 86 из 87
— Господин Муратов прилюдно и безо всяких на то оснований ударил меня по лицу кулаком! Понятия не имею, о чём он тут говорит, для меня это всё звучит как жалкие оправдания отвратительного поступка, и спускать ему это я не намерен. Я стою здесь за свою честь, как и подобает человеку аристократической крови!
Обоим участникам действия похлопали, и начался бой.
— Как всё прошло? — спросила Татьяна, когда я вернулся в наш новый дом.
— Нормально, а почему ты сидишь на шезлонге снаружи и при этом одетая?
— А почему я должна сидеть на улице раздетой? И зачем тебе бинокль?
— Мне нравится, что каждая наша реплика заканчивается вопросом. Повышаю: а какой смысл сидеть на шезлонге, не раздеваясь? И почему бы мне не носить с собой бинокль, если мне это угодно?
— Фр! Я боюсь в этом доме одна, вот и сижу снаружи.
Я окинул взглядом особняк Зиновьева, который он любезно переписал на моё имя, и пожал плечами.
— Вряд ли там после ухода Эмиля Германовича остались силы зла.
Спецы из управы тщательнейшим образом всё обыскали. Изъяли уйму бумаги для магии Ананке, чемодан с сомнительным золотом и много всяких других штук, о которых передо мной не отчитывались. Но в итоге я получил бумагу, уверявшую меня в том, что в доме не осталось ничего плохого, и там можно жить.
— Всё равно боюсь. Он такой огромный… И холодный. Только библиотека хорошая, но я её никогда найти не могу.
— Надо будет сделать указатели. Что ты на меня смотришь, как на врага народа? Ты ставишь передо мной проблемы, я их решаю.
— Саша, почему у тебя синяк под глазом?
— Упал.
— Ты что, дрался⁈
— Нет, ты что, я не умею!
— Саша!!!
— Ну, чуть-чуть. Просто после того как Боря превратил Нестерова в котлету, Серебряков очень возбудился. Я его таким никогда не видел. Не мог я себе позволить потушить это пламя в его глазах, понимаешь…
— Сначала он тебя подстрелил, потом избил — что вообще происходит⁈
— Это мужская дружба, тебе не понять. И не избивал он меня — так, пошалили немного.
— Кто победил?
— Дружба, естественно. Она же мужская, потому побеждает всегда, в отличие от женской, каковая слаба и немощна.
Беседу нашу прервало появление Дарины, которая наконец-то выбралась к нам переночевать, да и вообще пожить хоть пару дней, пока дети не вернутся, чтобы дом был кем-то заселён. Пока он был заселён только мной, Танькой и доктором. Для комфорта этого явно не хватало.
— Ты чего такая грустная? — спросил я.
— Так… ничего…
— Слушай, ну это уже никуда не годится. Когда тебе грустно, нужно держать выше нос, смотреть в небо, а ты взгляд в землю уставила. Так никогда не выберешься из этого болота.
— У…
— Н-да… Идём.
— Куда?
— Идём-идём. Тань, тоже пошли, надо потихоньку дом изучать.
Мы вошли в дом, поднялись по лестнице, нашли другую, поменьше, попали на чердак. У Зиновьева и чердак был не как у нормальных людей. Чистый и пустой. Надо будет здесь какое-нибудь чудовище поселить, чтобы по ночам ползало и шумело — навроде Прощелыгина. А то скучно.
Выбрались на крышу, подошли к краю и, опираясь на оградку, окинули взглядом свои владения.
— Не знаю, статую отмыть и оставить или Зиновьеву отослать? — задумался я, глядя на заросшую и загаженную птицами леди Годиву. — Можно, конечно, отослать отмытой, но не хочется стараться ради Зиновьева…
— Зачем мы сюда залезли, дядя Саша?..
— Я же говорю: надо смотреть в небо. Вон туда. Эта ерунда там уже часа два точно болтается.
— Какая е… Ой!
В небе над Белодолском парили воздушные шары. Огромные, яркие, разноцветные, они создавали ощущение праздника в этом унылом сером небе. На каждом шаре была изображена буква. Шары постоянно вращались, ну буквы дублировались на другой стороне. И пусть та или иная временами выпадала, но надпись капсом всё равно считывалась. «ДАРИНА Я ТЕБЯ ЛЮБЛЮ».
— Жест красивый, слов нет, однако парню, похоже, не хватило карманных денег на знаки препинания…
— Мне нужно бежать!
— Да-да, беги, конечно…
Дарина пулей улетела с крыши. Я передал бинокль Таньке, и та долго смотрела на воздушные шары, улыбаясь. Я обнял её за талию.
— Так, Таня, выглядит настоящая любовь. А ты вышла замуж за какого-то чурбана, который ради тебя в жизни ничего романтического не сделал. Кстати. Может, полетаем на воздушном шаре? Вроде сто лет назад собирались, а всё как-то то одно, то другое… А тут как раз и детей нет, полная свобода.
— Мы можем полетать и без воздушного шара.
— Всё-таки нет в тебе никакой внутренней романтики, Татьяна Фёдоровна, один только цельнолитой непробиваемый фр.
— Фр!
— О чём я и говорю.
А тем временем в поезде, несущемся на всех парах к Белодолску, Валера поставил Саше мат чёрным конём, и Саша надулась.
— Дурацкая игра!
— Сама ты дурацкая.
— Ты дурацкий.
— Нет, ты!
— Я тебе доской врежу!
— Ага, а я тебя в окно выброшу!
— Ну и выброси! Всё лучше, чем этот дурацкий поезд!
— Поезд дурацкий, это да.
Диль, сидящая рядом, лениво смотрела, как страшная дорога срывает с людей всё аристократическое, сбрасывает настройки до заводских, и воспитанные-перевоспитанные дети становятся самыми обыкновенными.
Напротив Диль и рядом с Сашей образовался на сиденье Килька и сказал:
— Фух!
— Как твои дела? — встрепенулась Диль.
— Украли боевой корабль у японцев, перегнали в Персидский залив. То есть, я перегнал.
— Зачем?
— Не знаю. Таков был приказ. Визитную карточку оставил.
— Твой новый хозяин ужасен! Но ничего, скоро мой всё вернёт как было.
— Ты знаешь, а я не хочу как было. Я… наверное, даже счастлив.
— Как такое может быть⁈ — ужаснулась Диль.
— Ну, Зиновьев — негодяй куда худший, для него я делал действительно плохие вещи. А этот — этот другое дело. Масштабы у него, может, даже больше, но он не ради своего благополучия, а из авантюрных и романтических соображений. Простым людям не вредит, опять же. И с ним весело.
— Ну, не знаю… — нахмурилась Диль.
— А что это на тебе такое? — перевёл тему Килька.
Диль потрогала фальшивые кошачьи уши у себя на голове и ледяным тоном сказала:
— Ня.