Страница 16 из 87
— Вот-вот, — сказал я. — Так и помереть можно, между прочим.
Не может одежда так пахнуть сгорая. Фигня какая-то. Вдруг правда ядовитый дым.
— Да! — воскликнул Боря. — Я чуть не умер от стыда. Мы были на грани разрыва. Что самое страшное, Стеша сделала вид, будто её это совершенно не тревожит. Эта её холодность, показное равнодушие…
— Тяжело-то как, — всхлипнул я. — Энергия иссякает…
— Да, Александр Николаевич, вы правы! У меня уровень после этой истории просел на одного Мережковского…
— Да к удавам эту дрянь! — рявкнул я и отступился от вонючего обугленного тряпья.
— Александр Николаевич! Вы не смеете так называть мою невесту!
— Нет, конечно, речь про оде… Она издевается⁈
Тут даже Боря понял, что его высосанная из пальца трагедия яйца выеденного не стоит по сравнению с тем, что исполняла одежда. Мы приблизились, глядя на происходящие метаморфозы.
Брюки, пиджак и сорочка… «заживали». Затруднюсь подобрать более подходящее слово. Пропалины затягивались, как раны при выкрученном на максимум метаболизме. Исчезала чернота. Исчезали плоды моих отчаянных трудов, едва не доведшие меня до полного энергетического истощения. Минута — и одежда совершенно целая.
Мы переглянулись.
— Проклятье, Соровский… Во что вы умудрились опять влипнуть?
На Диль купание в «молоке» не подействовало никак. Доктор после душа и переодевания уснул на диване в гостинной. Дышал ровно, обладал нормальной температурой, а больше мы не могли ничего проверить.
— По хорошему, я бы должен забрать его в управу, — сказал задумчиво Боря. — Для исследований.
— Оставьте человека в покое. Он только что покоился на плечах прекрасной обнажённой девушки. Пусть немного погрезит. Мемуаров его я, конечно, не читал, но что-то мне подсказывает, что жизнь не слишком его баловала такими шедеврами.
Прекрасная обнаженная девушка сидела одетой в кресле и задумчиво смотрела на танькины туфли, которые ей пришлось обуть. Ее собственные туфли мы изолировали — Диль ходила в них после «молока», а босоногих дам, помимо жены, я дома все-таки не приветствовал.
Также я с большим подозрением думал о ванне… Смех смехом, а мало ли. Метеорит. Аномальный дождь. Как бы не пришлось в принципе отсюда съезжать. Вот возьму и вычту всё из жалованья у доктора! Что за человек такой, взял — плюхнулся. Просили его, можно подумать.
— Сегодня оставлю, — решил Боря. — Но доложить обо всём увиденном я буду обязан, и тогда за ним, всего вероятнее, приедут.
— Там и разберёмся, — махнул я рукой. — И — да, везти домой семью я что-то пока передумал.
— Разумно, — кивнул Серебряков. — В таком случае я за винтовками и за Дмитриевым. Займём оборону и, с божьей помощью, простоим эту ночь!
Возразить я не успел — Серебряков ускакал исполнять обещанное. Значит, вероятно, будет пьянка. Ну ладно, где наша не пропадала…
— Чаю? — предложил я Боре.
— Благодарю, но я поеду писать доклад. Служба-с.
— Службас у него, — проворчал я, закрыв за ним дверь. — А у меня, между прочим, отпускас! И как я его провожу? Сижу один, как дурак, в продуваемом всеми ветрами доме, где даже пожрать нечего, ибо прислуга частично распущена, частично спит, а сам я последний раз что-то готовил… Кстати, когда я что-то готовил? Господи, ужас-то какой, получается, ещё в прошлой жизни.
А, стоп! У меня же фамильяр есть. Вот она, так в кресле и хохлится, туфли ей, видите ли, с одеждой не сочетаются и к волосам не подходят.
— Диль, ты вообще как? Не слишком устала?
— Вовсе не устала, хозяин.
— Тогда, не в службу, а в дружбу, возьми денежку, метнись в какой-нибудь ресторан, возьми еды. Побольше всяческой еды. Перекусим с тобой, а вечером еще этих двоих оглоедов кормить.
— Поняла, хозяин!
Взяв деньги, Диль исчезла. Я же сел за стол в столовой и принялся ждать.
На столе осталась фотокарточка, сделанная Серебряковым. Та самая, на которой я сидел на краю воронки и махал рукой.
Мой взгляд упал на нее раз, потом другой и почему-то задержался.
Я подвинул карточку ближе, и волосы у меня на голове зашевелились.
Фотографический Александр Николаевич Соровский более не сидел на краю воронки. Он, полуползком, пытался от этой самой воронки удрать. Лицо, теперь обращённое к камере, было искажено гримасой ужаса.
На заднем плане над воронкой в воздухе висели три призрачные фигуры.