Страница 31 из 77
Глава 10
Вид. Год постановки на учёт. Регистрационная запись действующая, взносы уплачены по прошлый год. Владелец, фамилия, имя, отчество, номер телефона.
— У него хозяин есть, — удивилась Ксюша.
— Есть, — сказал я.
— Так надо звонить! — она уже тянулась к телефону. — Михаил Алексеевич, у человека пет пропал, он же там с ума сходит, он ищет!
Я посмотрел на часы.
Четыре сорок утра. Звонить в такое время незнакомому человеку можно только в критическое случае, и это как раз он.
— Звони, — кивнул я.
Ксюша набрала и включила громкую.
Гудки пошли длинные.
Мы стояли вокруг стола втроём и слушали, как они идут, первый, второй, пятый, восьмой. Зверь на столе лежал и дышал часто, а Ксюша всё это время держала ладонь у него на боку, там, где не было мха.
Гудки кончились сами.
— Может, спит, — сказала Ксюша. — Ночь же.
Она набрала второй раз.
На этот раз гудки шли ещё дольше, и опять никто не снял трубку.
— Ладно, — вздохнул я. — Днём попробуем ещё. Кирилл приедет, сделаем официальный запрос.
Зверя мы устроили в бывшей студии, на лежанке, с двумя грелками и лампой. Он лёг ровно туда, куда положили, и не двинулся.
— А как его звать-то? — спросил Саня. — В базе имя есть?
— Только номер, — сказала Ксюша. — Кличка не внесена.
— Ну не «единица Мшистый» же его называть, — буркнул Саня.
— А почему нет, — сказала Ксюша, посмотрев на спину зверя. — Мшистый и есть.
Так у него появилось рабочее имя.
Часы показывали пятый час.
До выхода в госпиталь оставалось меньше пяти часов, из которых спать имело смысл максимум три, а после такого сна я работаю хуже, чем после нуля.
Я пошёл в ординаторскую и открыл холодную воду.
В закрытое крыло я вошёл в десять ноль две.
В зеркале лифта на меня посмотрел человек с красными глазами и серым лицом, который выглядел ровно на те сутки, что провёл на ногах.
Гидра стояла посреди бокса на всех лапах, без опоры на стену. Оба доступа были сухие. Кормушка у дальней стены пустая.
— С шести утра, — сказал за спиной Дронов. — Съела всё, что положили. Позавчера мы вливали ей через зонд.
— Значит, условие выполнено, — понял я.
— Значит, выполнено, — согласился он.
Я взял кусок мяса из лотка и подошёл к барьеру.
Средняя голова опустилась мне навстречу, и вот здесь случилось то, чего я не ждал и к чему оказался совершенно не готов.
Препараты ей сняли вчера вечером.
Под той химией, на которой она лежала с ночи операции, эфирный фон гасится начисто, и эмпатический канал у зверя глухой, как заткнутое ухо. Все эти дни я подходил к боксу и не слышал ничего, поэтому и не пытался: с таким же успехом можно слушать спящего под наркозом.
А сегодня химии в ней не осталось, я был на ногах вторые сутки и держать себя закрытым не стал.
И я её услышал. Сразу три потока, идущих от одного Ядра.
Средняя пришла первой. Спокойная, взрослая, в ней стояло простое узнавание, ты тот, кто помог. Тот, кто работал с ней изнутри и вышел.
Правая шла следом, ощетинившись. Недоверие, готовность, оценка расстояния до барьера, и никакой прямой злобы, потому что злобу она держала на другого.
А потом пришла левая. Она спала две трети суток и просыпалась только на еду, и то, что от неё шло, было сонным и тяжёлым, как у щенка, которого разбудили посреди дня. В ней не было арены, песка и двадцати восьми боёв.
Она вообще ничего про это не знала, потому что спала и там.
Я стоял у решётки с куском мяса на ладони и держал это в себе, все три потока сразу, потому что отпустить их означало показать, что со мной происходит.
Одно животное. Одно Ядро. Одна кровь.
Одна голова помнит всё и работает. Вторая копит и держит то, за что ей платят. Третья спит и не знает, чем зарабатывает на жизнь её собственное тело.
Мясо она взяла аккуратно, как и в прошлый раз.
Дронов стоял за стеклом и всё видел. Он не сказал ни слова.
Осмотр я провёл за час.
Оба доступа заживали чисто. Потоки по трём стволам шли ровно, без асимметрии. Петля держалась. Температура нормальная, аппетит тоже, дефекация в норме. Я снял швы с верхнего доступа и оставил нижние ещё на трое суток.
— Заключение, — сказал Дронов, когда я вышел в предбокс.
— Динамика хорошая, — ответил я. — Верхние швы сняты, нижние через три дня. Нагрузку десять суток не давать, дальше можно шагом. На арену раньше двух месяцев её выпускать нельзя, это я пишу вам письменно, чтобы вы отдали это гильдии.
— Напишите, — кивнул он. — Отдам.
Он открыл папку, которую держал под мышкой, и достал бланк.
Я узнал его сразу. Стандартная форма рекомендации для аттестационной комиссии, с полем для номера сертификата поручителя.
Дронов положил бланк на стол и стал заполнять от руки. Писал он медленно, разборчивым почерком человека, привыкшего, что его записи читают другие. Заполнил все графы. Вписал номер своего сертификата, дату. Расписался.
— Держите, — протянул он.
Я взял бланк.
Вторая подпись. Та самая, из-за которой я третью неделю перебирал в голове весь город и не находил ни одной фамилии.
— Спасибо, Владимир Константинович.
— Не за что, — сказал Дронов. — Вы её отработали в полной мере. Теперь условие.
Я поднял голову.
— На комиссии, — сказал он, — вас спросят про разрыв сети на автономные контуры. Спросят обязательно, потому что к тому времени они уже прочитают препринт Гадицкого, я об этом позабочусь.
— Вы знаете про статью.
— Я её и заказал, — сказал Дронов. — Вениамин Сергеевич пишет её с моего ведома и по моей просьбе, в ней не будет вашей фамилии, моей, адреса. Будет описание метода и наблюдение у самки семи лет.
— И что я должен сказать на комиссии?
— Что метод ваш.
Я молчал.
— Не «я где-то читал», не «мне подсказал коллега», — обозначил Дронов. — Ваш. Вы его применили, вы его обосновываете, и отвечаете по нему на вопросы. И там же вы объясните комиссии, почему рекомендация из учебника при трёхствольной сети ведёт к гибели пациента.
— Этот раздел учебника писали вы.
— Я, — подтвердил Дронов. — Четыреста двенадцатая страница. Вам придётся его опровергнуть, стоя перед комиссией, в которой сидят мои ученики.
— Зачем?
Он посмотрел на меня поверх стола.