Страница 60 из 238
В моей школе судьба Ахматовой или «Золотого телёнка» никого из пацанов не волновала. Они привычно обсуждали, где достать крючки для рыбалки, как выменять у пленных японцев зажигалки. Ну и засыпали меня вопросами по радиокружку, который едва держался на плаву. Проблемы сыпались одна за другой, и главная упиралась в дефицит деталей.
Нам до зарезу требовался эмалированный провод для намотки катушек индуктивности, не говоря уже о радиолампах и высокоомных наушниках. Советская промышленность в сорок седьмом году работала прежде всего на восстановление шахт, заводов и железных дорог, поэтому даже самые простые радиодетали оставались редкостью.
Выручал только директор школы, Николай Денисович, у которого были какие-то невероятные связи среди военных.
Время от времени Николай Денисович приносил в кружок завёрнутые в промасленную мешковину сокровища. То пару новеньких радиоламп, то слюдяные конденсаторы, а однажды притащил разбитый блок от стационарной радиостанции, явно списанной с какого-нибудь армейского узла связи. Где он всё это добывал в режимном Спасске, оставалось загадкой.
— Держи, Валентин, — выставил он на стол тяжёлую коробку. — В гарнизоне у интендантов списанный хлам выпросил. Разберите на запчасти. Только уговор: из школы детали не выносить. И никаких передатчиков. Сам знаешь, время сейчас строгое. Если кто пронюхает…
Николай Денисович не шутил. В сорок седьмом году любой самодельный передатчик, способный выйти в эфир, сразу вызывал вопросы у соответствующих органов. Мы же собирали обычные детекторные и ламповые приёмники, чтобы ловить краевое радио из Владивостока, — этого нам было вполне достаточно.
На самом деле Николай Денисович плевать хотел на многие запреты. Школа бурлила от «трудных» пацанов. Безотцовщина росла дерзкой, голодной и злой. Вечерами они сбивались в стайки на привокзальной площади, дрались район на район и воровали цемент с завода, чтобы выменять его на рынке на жмых или хлеб.
Директор готов расшибиться в лепёшку, лишь бы убрать пацанов с улицы. Николай Денисович хватал за шиворот отпетых хулиганов и силком затаскивал их в классы после уроков. Если у мальчишки в руках будут лобзик или паяльник, времени на кастет и воровство уже не останется.
— Ты, Козырев, завтра чтобы в кружке у Валентина как штык был, — со сталью в голосе приказал директор моему однокласснику Сеньке, которого поймал за курением за углом школы. — Валентин тебе покажет, как катушку мотать. Не придёшь — сам отведу тебя в детскую комнату милиции. А там, глядишь, и до колонии недалеко. Понял меня?
Сенька, который не боялся ни бога, ни чёрта, перед директором только хмуро кивнул. Николай Денисович умел находить нужные слова. Он не читал нотаций, а просто смотрел так, будто видел человека насквозь.
И Сенька пришёл.
Сидел рядом со мной, сопел, бережно держал своими грязными пальцами тонкий эмалированный провод и внимательно слушал мои объяснения про катушки индуктивности.
— Валька, ты в «Аврору» на вторую смену пойдёшь? — толкнул меня Козырев плечом, когда мы выходили из школы. — Там сегодня «Тарзана» крутят. Трофейного! Лёшка Косой сказал, там мужик с ножом на льва прыгает. Киномеханик за полбуханки чёрного обещал пацанов с заднего крыльца пустить.
Сходить в кино хотелось, но были дела поважнее.
Вообще, в Спасске сорок седьмого года с развлечениями было небогато. Летом ходили в Горсад — послушать радиолу, посмотреть на танцы или поглазеть, как на стадионе пленные японцы гоняют тряпичный мяч под присмотром сонных конвоиров.
Зимой пацаны пропадали на ледяных горках, катались на самодельных коньках, привязанных к валенкам ремнями. Самые отчаянные цеплялись сзади за полуторки и, скользя на подошвах валенок по укатанному снегу, неслись через полгорода, пока шофёр не замечал нахлебников или не приходилось на ходу отскакивать перед перекрёстком. Когда морозы прихватывали речку Кулешовку, местные ходили туда с удочками ловить ротанов.
— Не, Сень, не могу, — ответил я парнишке. — Мне Николай Денисович обещал схему супергетеродина показать. Да и провод для кружка надо дочистить.
Сенька посмотрел на меня как на умалишённого.
Не знаю, кому пришла в голову идея разделить школы по половому признаку, но, по мне, без девчонок стало скучно. То ли дело в смешанной школе при цементном заводе — они там и концерты устраивают, и спектакли ставят.
У нас же в мужской семилетке любые праздники превращались в скучные, казенные линейки, куда набрать выступающих было огромной проблемой. Про драмкружок и речи не шло. Никто из наших пацанов, выросших на суровых послевоенных улицах, ни за что на свете не согласился бы взять на себя женскую роль. За одно только предложение могли в морду дать. Да у нас и хора в школе не было. Пацаны предпочитали до хрипоты спорить о футболе или радиосхемах.
Максимум, на что хватало школьной самодеятельности, — это выставить того же Сеньку Козырева, чтобы он с мрачным видом пробубнил стихотворение про Сталинскую пятилетку.
По этой причине очередной новогодний вечер получился скучным и казённым. Пожалуй, это была лучшая в мире иллюстрация к будущей «Карнавальной ночи».
Николай Денисович минут тридцать добросовестно зачитывал положенный доклад — вроде бы о новогоднем празднике. В актовом зале было холодно. Изо рта шёл пар, пацаны молча переминались с ноги на ногу. Никто не бузил. Директор периодически обводил зал своим тяжёлым взглядом. Впрочем, даже этот скучный доклад не мог испортить главного. Настоящее чудо случилось на две недели раньше Нового года — шестнадцатого декабря, когда в стране наконец-то отменили хлебные карточки.
Накануне праздников в Спасске звенела музыка, но главным праздником был запах свежего хлеба. В первые дни после указа люди дурели от радости — хлеба в магазинах брали столько, сколько донести могли, пока просто не наелись от пуза после стольких лет нищеты и голода.
Впрочем, вместе с радостью в наш дом пришла и настоящая паника — только по другому поводу. Отмена карточек оказалась лишь половиной указа: тем же вечером четырнадцатого декабря по радио объявили о денежной реформе. Об этом я совершенно забыл, вернее, не помнил конкретную дату и год. С шестнадцатого по двадцать второе декабря все старые деньги полагалось обменять на новые — по курсу десять к одному. Льготно, один к одному, меняли только вклады в сберкассе, да и то не выше трёх тысяч.