Страница 51 из 238
— Река Амур, — начал я. — Образуется слиянием Шилки и Аргуни. Главные левые притоки: Зея и Бурея. Правый — Сунгари. Кстати, гидропотенциал Буреи недооценен, в будущем здесь обязательно построят каскад мощных гидроэлектростанций, что позволит запитать промышленность всего Хабаровского края.
В классе повисла тишина. Антонина Петровна опустила журнал. Её глаза за стеклами очков округлились. Серёга совершенно некультурно открыл рот, а я осекся.
— Промышленность… запитать? — переспросила Антонина Петровна, вглядываясь в меня. — Валя… откуда у тебя такие формулировки? Каскад электростанций?
Тут же я включил режим «наивного советского пионера».
— Так это… в журнале «Техника — молодёжи» читал, Антонина Петровна! — соврал я, не моргнув и глазом. — Там картинка была красивая: плотина, турбины крутятся, и товарищ Сталин на неё смотрит. Я и подумал — раз товарищ Сталин смотрит, значит, точно построят!
Антонина Петровна облегченно выдохнула и даже благосклонно улыбнулась. Вера в товарища Сталина объясняла всё.
— Ну, допустим, — наставительно произнесла она, выставляя в журнал жирную пятёрку. — Мечтать о великих стройках коммунизма — это похвально, Валентин. Но футурологией мы займёмся позже. Садись, пять.
Вернулся я на своё место под уважительный шепот Серёги: «Ну ты, Валька, и завернул… Про плотину-то знатно придумал, у меня аж дух перехватило». Я вытер выступивший на лбу холодный пот. На следующем уроке арифметики буду четверть часа делить в столбик два двузначных числа и делать вид, что это высшая математика.
С пацанами мы быстро стали не разлей вода. Серёга показал мне потайные места в Забоке, где лесная земляника росла так густо, что её можно было черпать горстями прямо в рот. Сладкая, пахнущая разогретой хвоей и солнцем, она мазала нам губы багровым соком. В такие минуты я радовался, что могу быть просто счастливым десятилетним мальчишкой, у которого впереди целое лето и целая жизнь.
В июне Чугуевка зашумела — подоспел первый послевоенный выпускной вечер десятого класса. Старшие девчонки и пацаны получали аттестаты.
Мы с Серёгой и другими школярами три дня без устали таскали из тайги охапки диких цветов, ветки цветущих кустарников, буквально завалив школьные коридоры. Деревянное двухэтажное здание школы благоухало так, что кружилась голова. Окна распахнули настежь, и этот дикий, пьянящий таежный аромат смешивался с прохладным вечерним воздухом.
Выпускники оделись празднично, но по-бедному, собирая наряды по всей деревне. Парни красовались в отглаженных отцовских гимнастерках со следами от споротых погон или в заношенных пиджаках с чужого плеча. Девчонки ухитрились перешить старые материнские юбки и довоенные отрезы ситца. На ногах у многих были простые парусиновые туфли, которые перед самым выходом натерли до ослепительной белизны зубным порошком.
Праздновали шумно, по-простому. Стулья и длинные столы стащили со всех классов в коридор. На них дымилась рассыпчатая вареная картошка, густо пересыпанная мелко рубленной таежной черемшой — первой после зимы живой зеленью. Рядом, на огромных железных противнях из школьной столовой, лежала запеченная розовая кета, которую отцы выпускников добыли ещё в осенний ход и сохранили в ледниках. На общих тарелках горками чернели тонкие, из пайков ломти ржаного хлеба.
Напитки были чисто таежными — местный пасечник выкатил для старшеклассников пару деревянных бочонков хмельной, ядреной медовухи на прошлогоднем липовом меду. Учителя делали вид, что не замечают, как вчерашние школьники, а ныне взрослые парни, наполняют кружки мутным, бьющим в голову зельем. Они заслужили право быть взрослыми. В войну эти парни пахали в тылу, заменяя ушедших на фронт отцов.
Танцев под патефон было мало — пластинки берегли. Пару раз прокрутили заезженную «Рио-Риту», да и убрали патефон. Зато песни под гармошку пели до самого рассвета. Начали со щемящего вальса «В лесу прифронтовом», под который девчонки украдкой вытирали глаза, вспоминая невернувшихся отцов и братьев. Под утро, когда медовуха окончательно разогрела кровь, над притихшей Чугуевкой тихо и согласно поплыла «Темная ночь». Пели слаженно, до хрипоты.
Начало лета принесло горькие новости. В июне умер Калинин. Узнав об этом из передовицы «Правды», мама тихо плакала у окна. Оказалось, в тридцатых годах ей доводилось видеть лично «всесоюзного старосту» на каком-то педагогическом съезде в Москве, и для неё он оставался олицетворением старой, ещё довоенной жизни.