Страница 35 из 238
При всём этом диком, почти голодном существовании мы жили счастливее, чем где-либо прежде. Вся Ободовка буквально дышала предчувствием скорой Победы. Павел успешно учился в восьмом классе. Никто, ни один человек в деревне не показывал на нас пальцем, как это бывало в других местах, где нам вслед с презрением шипели: «Понаехали, эвакуированные…» Здесь люди делились последним, и никто не считал это подвигом — просто иначе тогда не жили.
В мае сорок пятого репродуктор наконец объявил долгожданную Победу. Люди высыпали на улицы, обнимались, плакали. Старики снимали шапки, женщины украдкой крестились, а председатель совхоза делал вид, что ничего не замечает.
Для нас этот великий день стал вершиной отчаянной, почти безумной надежды. Раз война закончилась, Шура просто обязан отозваться!
Мама с утроенной силой принялась писать письма по старым адресам. Вдруг брат сумеет передать хоть несколько слов через случайных попутчиков, через демобилизованных солдат, через десятые руки?
Баба Лиза вздрагивала от каждого стука в окно, надеясь, что через Тонины письма к нам прорвётся хоть одно слово от Шуры. Но в жестянке из-под чая копились лишь вежливые ответы от школьных коллег матери. От Шурасика по-прежнему не было вестей.
На пороге уже стояло лето.
Моя личная учёба в Ободовке к этому времени превратилась в сущий кошмар. Ещё в первом школьном диктанте я умудрился сделать семьдесят две ошибки! Дело было в том, что вся школа училась исключительно на украинском языке (за исключением маминых уроков по литературе), а мы его совершенно не знали. Для нашей семьи незнание языка обучения стало достаточно веской причиной для нового переезда.
Мы снова уезжали.
Бесконечная кочевая жизнь, казалось, уже окончательно вошла в привычку. Теперь странным и даже неправильным казалось остаться. Как это так — учебный год закончился, а мы всё ещё на месте?
В этот раз, по крайней мере, Бог миловал — ехали летом, а не зимой, как во время нашего прошлого мытарства по дороге в Ободовку. Но вокзалы по-прежнему встречали холодом. Чужие, забитые людьми станции со странными названиями — Гайсин, Гайворон… Открытые, продуваемые всеми ветрами платформы, где приходилось часами ждать попутного состава.
На этом фоне обычные товарные теплушки, куда нас время от времени удавалось втиснуть, казались уже верхом комфорта и почти немыслимой роскошью.
С июля наш путь лежал в Херсон, где мама получила новое назначение — на этот раз учителем в детский дом. В самом Херсоне мы впервые за долгие годы провели несколько дней как нормальные, цивилизованные люди — в настоящей гостинице. Комнаты там были совершенно пустыми, без единого предмета мебели, но после вокзальных перронов даже сон на чистом деревянном полу казался настоящим блаженством.
Питались мы скромно: серой колючей килькой и чёрным хлебом. На базаре за половину буханки спекулянты заламывали двадцать, а то и тридцать рублей. Но мы платили не задумываясь. В Ободовке-то мы хлеба не видели.
Невольно мне вспомнилось, как там, в деревне, школьная завуч по выходным пекла дома хлеб. Через открытую форточку её кухни по всей округе разливался этот изумительный, сводящий с ума аромат. Соседский мальчишка тогда бегал за мной, дёргал за куртку и кричал на весь двор:
— Валька, иди скорее сюда! Здесь хлебом пахнет!
Теперь этот запах был рядом с нами.
А потом началось по-настоящему чудесное, почти сказочное путешествие по Днепру на старом колёсном пароходе «Рылеев». Это огромное, фыркающее чёрное чудище с высокой трубой, мерно шлёпающее лопастями по воде, мне, взрослому человеку в теле мальчишки, казалось кораблём из приключенческих романов.
Пароход шёл тяжело, почти ползком против течения. Мы плыли полдня и всю ночь, устроившись на верхней открытой палубе прямо среди наваленного груза и бурлящей людской толчеи.
О том, чтобы уснуть в этой тесноте, не было и речи — лечь было попросту негде, да и ночная речная прохлада быстро пробирала до костей. Ближе к полуночи мы с мамой, завернувшись в фуфайки, бродили по палубе, чтобы хоть как-то согреться. По правому борту медленно проплывал сумрачный берег. Высокий правый берег Днепра чернел в ночи неприступной крепостью, а левый терялся вдали плоской песчаной равниной.
У самого леера, не отрывая взгляда от чёрной воды, стоял пожилой мужчина в потрёпанном пиджаке. Он тихо плакал, сняв кепку и бессознательно комкая её в руках.
Мама не выдержала, подошла ближе и негромко спросила:
— Что с вами? Вам плохо?
Мужчина обернулся, посмотрел на нас тяжёлым, выплаканным взглядом и глухо, надтреснутым голосом ответил:
— Здесь всё, дочка… От самого верха воды и до самого дна… Всё полно нашими русскими косточками…
Мы как раз проходили Каховку. Невольно вспомнились слова старой песни: «Каховка, Каховка…» Когда-то они казались мне красивой романтической легендой о Гражданской войне. Теперь же я смотрел на чёрную воду и понимал: у этой земли были уже другие песни, пока без музыки и без слов.
Пароход тяжело вздохнул, протяжно прогудев в ночной темноте. На глухой пристани Нижняя Лепетиха мы высадились в полной темноте.
Станция Нижняя Лепетиха оказалась крошечной, убогой будкой, битком набитой людьми. Баба Лиза со своей житейской хваткой мгновенно сориентировалась: быстро разместила нас с Павлом на узлах и тюках, а сама устроилась рядом и, как всегда, задремала.
Едва забрезжил рассвет, мама ушла в райцентр. Ей полагалась попутная полуторка от РОНО, чтобы перевезти вещи в детский дом, куда её назначили то ли заместителем директора, то ли заведующей учебной частью.
Пока мама ходила по инстанциям, бабушка заметила мальчишку лет семи. Он сидел в самом углу, за распахнутой дверью вокзальной будки. Прямо перед ним лежали кульки с сухим хлебом. На нём были рваные штаны, а всё исхудавшее тело дочерна искусали злые прибрежные комары. Он сидел молча, с полным смирением. Не просил, не побирался. Люди и так ему бросали куски хлеба. А пацан почти не шевелился. Лишь когда мама вернулась, бабушка незаметно кивнула в его сторону.
Мы пытались разговорить мальчика, но он упорно молчал. Только спустя долгое время еле слышно произнёс своё имя:
— Лёнька.
Имя своё он назвал. А вот фамилию — нет. Или не захотел, или не помнил. Мама тут же попыталась оформить на него документы прямо в райцентре. Но без фамилии сделать это оказалось невозможно.
Тогда мама посмотрела на нас с бабой Лизой и заявила: