Страница 30 из 238
Глава 10
К ноябрю в школе стало отчаянно холодно. Дров катастрофически не хватало — совхоз выделял сущие крохи, и те уходили на самые крайние нужды. Нашу классную буржуйку топили через раз, в основном сырым хворостом, который мы с Пашкой и другими пацанами собирали после уроков по лесополосам. Пока шли домой, каждый норовил притащить под мышкой ещё одну охапку тонких веток: «Может, завтра затопят». Но утром буржуйка чаще встречала нас чёрной холодной пастью. Дети сидели за партами прямо в пальто, фуфайках и закутанные в чьи-то огромные шали. Чернила в самодельных чернильницах густели и покрывались тонкой ледяной корочкой. Чтобы написать хоть строчку, чернильницу приходилось сначала зажимать в ладонях, дышать на неё и только потом осторожно макать перо.
В таких условиях удержать дисциплину среди тридцати замерзающих станичных сорванцов было задачей почти невозможной. Нашу учительницу звали Екатерина Ивановна. Из-за нехватки учителей класс сделали сборным: в одной комнате сидели мы, первоклашки, а через проход — второй и третий классы. Пока она показывала нам, как писать букву «Ж», у старших уже начиналась возня. Кто-то исподтишка дёргал соседа за ухо, кто-то катал по полу деревянную катушку от ниток, а кто-нибудь обязательно принимался шептаться так громко, что слышно было на всю школу.
— Семён! — не выдерживала Екатерина Ивановна. — Я тебя вижу.
— Это не я, Екатерина Ивановна, — мгновенно вскакивал вихрастый мальчишка. — Это Витька меня первый толкнул!
— А ну оба сели. И руки от соседей убрали.
Она снова поворачивалась к доске, успевала написать пару примеров для третьего класса и тут же спохватывалась:
— Первоклассники, не списывать! Букву сначала обведите, потом сами пишите.
Через минуту выяснялось, что третий класс безнадёжно застрял на делении, второклассники забыли про упражнение, а мы уже измазали полгазеты кляксами. Тогда Екатерина Ивановна, тяжело вздохнув, быстро дописывала решение столбиком сама, чтобы хоть как-то успеть закончить урок.
С точки зрения моего взрослого опыта такая организация выглядела сплошным хаосом. Но чем дольше я наблюдал за Екатериной Ивановной, тем яснее понимал: дело было вовсе не в ней. Одному человеку просто невозможно одновременно учить три класса, поддерживать порядок, следить, чтобы малыши не опрокинули чернильницы, а старшие не передрались, да ещё делать всё это в промёрзшей насквозь комнате.
И всё же была у нашей Екатерины Ивановны одна удивительная способность. Когда шум становился невыносимым, а пальцы у всех окончательно коченели, она закрывала учебники, доставала из потёртой сумки старенькую довоенную книжку и говорила:
— Ну что, озорники… Немножко погреемся.
Она открывала старенький, зачитанный до дыр томик Андерсена или чеховскую «Каштанку» и начинала читать негромко, без всякого выражения, словно рассказывала что-то своим детям. И происходило настоящее чудо. В классе наступала такая тишина, что слышно было, как потрескивает буржуйка и звякает о стекло замёрзшее перо. Суровые станичные пацаны слушали, затаив дыхание. Кто-то украдкой вытирал нос рукавом, кто-то шмыгал, отворачиваясь к окну. Да что там пацаны — я сам, пятидесятилетний мужик, переживший не один жизненный кризис, чувствовал, как к горлу подкатывает комок, когда несчастная собака засыпала на холодном полу, или когда в финале Федюшка кричал на весь цирк её имя. В эти минуты Екатерина Ивановна согревала нас тем единственным, что у неё было… В эти минуты Екатерина Ивановна согревала нас тем единственным, что у неё было, — своим голосом, добротой и верой, что за стенами этой холодной школы всё-таки существует другой, тёплый и справедливый мир.
Тогда-то я и решил, что пора включать свои взрослые мозги. Раз уж я не могу достать для школы дров, надо попробовать выжать максимум из того, что есть.
На следующий день, дождавшись перемены, я подошёл к Екатерине Ивановне.
— Екатерина Ивановна…
— Что, Валя?
— Мне дядя Шура рассказывал… Они, когда в походах ночевали, вокруг костра песок нагревали. Если возле буржуйки поставить старые вёдра с сухим речным песком, он тоже нагреется и потом долго тепло отдавать будет. Мы с ребятами принесём. На Ассе песка много.
Она внимательно посмотрела на меня, потом улыбнулась.
— Ну что ж… Попробовать можно. Только вёдра сами не таскайте. После уроков позовём сторожа.
Через пару дней возле буржуйки уже стояли два старых ведра, почти доверху наполненные песком. Не скажу, что в классе стало тепло, но холод всё же немного отступил. Градуса два-три мы у зимы отвоевали.
Так и жили. По утрам я торопился в школу, после уроков вместе с Пашкой таскал хворост для буржуйки, дома помогал по хозяйству, а вечерами соседи, как и прежде, собирались у нашего репродуктора слушать сводки Совинформбюро. День был похож на день, неделя на неделю. Зима сорок третьего окончательно вступила в свои права.
Именно тогда, среди январских холодов, мама и баба Лиза вдруг объявили, что мы возвращаемся в Махачкалу.
Официальный повод, из-за которого женщины сорвались с места, в моём XXI веке назвали бы запущенным подростковым кризисом. Антонина умоляла приехать и повлиять на её четырнадцатилетнего сына Сергея — двоюродного брата Пашки и Вальки. Серёжка особым патриотизмом не отличался. Пока страна надрывалась на фронте, этот оболтус в тыловой Махачкале совсем отбился от рук: вовсю гулял по девкам, пропадал в порту, выпивал и связался с местной шпаной. Тётя Тоня с ним попросту не справлялась.
Предположу, что были и другие, куда более веские причины для этой поездки. Зимой сорок четвёртого никто не пустился бы в тяжелейший путь только ради воспитания трудного подростка. Настоящим мотивом было выживание. Да, мама что-то зарабатывала, но на те гроши купить в станице было нечего, поскольку станичники и сами едва сводили концы с концами.
Стоило разговору зайти о Махачкале, как баба Лиза всякий раз оживлялась.
— Эх, какая в Махачкале селёдочка… Жирная, каспийская. Посолишь… с лучком, картошечки сваришь — и живи себе.
— Мама, ну какая сейчас селёдка? — вздыхала Нина, складывая очередную штопаную рубашку.
— Будет. Там море рядом. Хоть по карточкам, а дадут. Не то что здесь…
Для бабушки каспийская сельдь была не просто едой. Она была символом сытости, спасением от бесконечного чувства голода и главным богатством Махачкалы.